Сам меня бил по рукам, а то и по щекам, когда я лишнее себе позволял.

Снится Иисус

В минуты таких признаний отец Анатолий становился Николаю неприятен, противен и даже гадок. Он смотрел на него с презрением, как на заносчивого, вздорного, но слабого врага.

Врага, от которого к тому же пахло несвежим бельем и нестираными простынями.

Но тотчас закрадывалась и оборачивалась вокруг лба и горла, сдавливая и удушая, мысль: а ведь скоро умрет. Вон худоба его гложет, глаза чернотой обведены, грудь запала, ребра все видны – можно пересчитать и анатомию по ним изучать.

И становилось жалко умирающего до дрожи, змейкой пробегающей по спине, до слез, до жжения в глазах. И вспоминалось, как когда-то отец Анатолий, прямой, с откинутой назад головой и развевающимися по ветру красивыми, длинными, спутанными волосами, вел его к Богу. И были радости, восторги перед иконами, были свечи в руках и слезы умиления.

Что ж, этого никогда больше не будет и Николай останется один? Один – это ведь и есть самое страшное.

– Отец Анатолий, я знаю, что вы грешны, но не уходите. Не оставляйте меня.

Тот, забившись в угол кровати, шептал – свистел – сквозь свою черную дырку:

– Не оставлю.

– Правда?

– Истинная правда. Когда я тебе врал! Верь. Не сомневайся.

– Но ведь вы грешник. Поклянитесь. Побожитесь.

– Не буду клясться. Евангелие запрещает, а я и так много запретов самочинно нарушил. Да и нужды нет в клятвах.

– Почему?

– Мне при всем недостоинстве моем вторую ночь снится Иисус.

– Вам – Иисус?!

– А что ты думал! Снится. Якобы аз многогрешный Его вопрошаю: «Ответь, что будет с Николаем после моей смерти?» Он как-то странно молчит. Я вновь донимаю Его тем же вопросом. Тогда Он обещает и на третью ночь мне явиться – ради тебя.

Третья ночь и вещание оракула

Стали ждать третьей ночи. Отец Анатолий рано заснул при свете настольной лампы, которую никогда не гасил, а лишь, перекрестив ее и помолившись, вкручивал новые лампочки вместо перегоревших.

Николай же сидел рядом с кроватью и, несмотря на одолевающую его дремоту, усиленно тер глаза, старался бодрствовать, чтобы сразу услышать или прочесть по едва шевелившимся губам вещание своего оракула.

Сон отца Анатолия поначалу был беспокойный и тревожный. Он горбатил коленями одеяло, то сбивал его к ногам, то подтягивал к самому подбородку. Стонал, мычал и метался – раскидывался по смятой подушке, перебрасывался то вправо, то влево.

Но вот оракул – после стонов и метаний – утих и во сне просиял. Иисус вновь явился ему, причем, по словам отца Анатолия, сон был блаженный, несказанный, светлый и радостный.

Отцу Анатолию Иисус сказал: на груди твоей – крест, который до конца будет с тобой, и крестом все решится. С этими словами Он стал исчезать, скрадываться, растворяться во тьме. «А с Николаем что? С Николаем?» – крикнул вдогонку отец Анатолий.

И Иисус, обернувшись, произнес:

– «Сим победиши». Слышал эти слова? Хоть ты и трижды грешен, передай их твоему Николаю. Ты проиграл свою битву, а ему назначено побеждать.

И за руку вывел кого-то из темноты, закутанного в плащ и окруженного ликующим ангельским воинством. Незнакомец держал в одной руке цветок лотоса, а в другой – обнаженный меч (призванный рассекать тьму).

Иисус поставил его перед Собой так, чтобы свет постепенно поднимался от его ног к лицу. И, когда свет достиг лица, как восходящее утреннее солнце достигает горных вершин и макушек деревьев, лицо озарилось нездешним светом. Незнакомец позволил плащу свободно ниспасть – соскользнуть с его плеч и из неузнанного стал узнанным.

Узнанным всеми – и ангелами, и отцом Анатолием, и Николаем, – узнанным по своему облику, прежде чем Иисус назвал его по имени.

– Будда! – воскликнул тогда Николай, взмахнув руками, словно хотел отлететь в вышину, подняться и над самим собой, и над отцом Анатолием, и тот глухим, сырым и хриплым со сна голосом подтвердил:

– Выходит, что так. Он самый. Будда!

Напишет Далай-ламе

Егор молчал все то время, пока разговаривали с Николаем мать, отец и сестра. Ему тоже хотелось о чем-то спросить Николая, но он выжидал момент, когда вопрос не вызовет у всех мнения, что он якобы задан не вовремя и некстати, поскольку не совпадает с тем, о чем спрашивали другие. Тогда как они-то, другие, по мнению Егора, больше всего и задают таких вопросов, а попросту говоря, предаются светской (легкомысленной) болтовне и всякому вздору, не отвечающему серьезным намерениям Николая.

Но вся беда в том, что некому их упрекнуть, поскольку Егор, как любящий сын и брат, никогда бы себе этого не позволил, а еще кого-то, подобного ему, рядом нет. Потому и создавалась видимость, будто все изреченное ими оказывается как нельзя более вовремя и кстати.

От этой докучливой видимости Егор попросту изнывал, не знал, куда деваться и чем себя занять. Он похлопывал ладонью по сиденью трактора, трогал руль и щепкой счищал с высоких задних колес грязь. Наконец по часто возникающим и все более затягивающимся паузам Егору показалось, что долгожданный момент наступил, что пора и ему вставить словечко, чтобы избавить разговор от удручающего налета легкомыслия и праздной болтовни, и он, забравшись на трактор, оттуда, сверху спросил:

– Простите, Николай. А вы принесли клятву бодхисаттвы?

Николай удивился, что среди чириканья и щебетания ему был задан столь серьезный, даже несколько обескураживающий вопрос. Он на всякий случай решил уточнить:

– Что-что? Вы сказали – клятву? Я не ослышался?

– Мой брат сказал именно это. Вы не ослышались, – посчитала нужным вмешаться Настя, дорожившая ролью адвоката собственного брата.

– Да, мне показалось это важным. – Егор улыбкой поблагодарил сестру, но тем не менее не стал скрывать, что способен, не прибегая к ее посредничеству, собственные мысли выражать собственными словами.

– Егор, мне кажется, Николай не совсем настроен тебе отвечать, – вмешалась Жанна Игоревна, тоже адвокат, но не только сына, но и всех присутствующих. – Мы все тут хорошо знаем, что такое клятва бодхисаттвы. В частности, она встречается у Сэлинджера, разумеется, в упрощенной редакции. Но твой вопрос, на мой взгляд, несколько интимного свойства. Николай вправе воздержаться от ответа, тем более в такой обстановке, рядом с трактором, на коем ты восседаешь.

– Нет-нет, почему же? – Николай поправил очки, которые носил уже двадцать лет (однажды потерял их, но затем по счастливой случайности нашел). – Я отвечу. Я принял некоторые обеты, необходимые для вступления в Сангху…

– А клятву?

– Что – клятву?

– Клятву вы принесли? –