безнадежно. Если нам предстоит исчезнуть с лица земли, то такова воля божья, а не ваше иллюзорное желание.

Фей Блейк попытался смягчить пыл Геллерта.

— Нельзя не согласиться с Мидасом, — сказал он, — что в наших руках неограниченные средства воздействия на развитие общества, что возведены почти неодолимые барьеры на пути сближения всех планетян. Но что плохого в том, что правительство США мечтает вручить ключи к благоденствию всем своим соотечественникам? Разве это не жест доброй миссии?

— Красивые слова о высокой миссии, — заявил я. — Но какой? Замешенной на крови и страдании других народов.

— Не кощунствуйте, — почти прошипел Геллерт. — Не жажда почестей, а желание дать благо всем жителям Штатов движет нами. И если каждое государство будет проникнуто этой идеей, человечество избежит катастрофы и выйдет на более высокий виток цивилизации. — Подумав, ядерщик сделал еще один резкий выпад против меня. — Вы приехали из страны коммунистической заразы, страны, где народ, как быдло, доведен до крайнего отчаяния. И теперь пытаетесь бросать камни в чужой огород? Именно ваши глупые идеи расползлись по планете и заразили многие страны, приостановив в них динамичное, естественное развитие. Это ваши соотечественники-богохульники объявили все, что окружало вас, общенациональной собственностью, отчего и попали в дерьмо. Имеете ли вы после этого право освистывать наши святые идеалы?

Я почувствовал себя в западне, оправдываться не было смысла. Но и молчать я не мог.

— Грош цена всем этим идеалам, если народы не разучатся создавать образ врага и нацеливать друг на друга смертоносные ракеты. Великий грех начался тогда, когда человеческий разум изобрел первое огнестрельное оружие. Запретный плод возбудил желание творить все новые и новые средства уничтожения людей — более изощренные, способные стирать с дика земли целые государства. И теперь мир вышел на дорогу самоуничтожения, потому что в этой чудовищной гонке не может быть победителя…

Так, слово за словом, разговор принимал жесткий полемический характер. В одном я не могу не согласиться со своими оппонентами. До чего додумались ваши классики-мыслители — строить общество, игнорируя природную сущность человека, его права на частную собственность, являющуюся главным стержнем поступательного движения. Это — дорога в никуда. Разве может народ, своими руками возводивший мавзолей Великому Дьяволу двадцатого века и десятилетиями поклонявшийся ему, расчитывать без покаяния на божественное покровительство и снисхождение?

Чтобы приглушить разгорающийся спор, мои оппоненты снова возвратились к шахматам. Их интересовало: где и когда я научился играть, участвовал ли в турнирах? А на вопрос: «Как давно ты стал увлекаться шахматами?» — я ответил обтекаемо и загадочно: «Много световых лет назад». Они приняли мои слова за удачную шутку, а Фей Блейк после некоторого раздумья неожиданно предложил: «А что если ты встретишься за доской с Питером Дорсоном один на один? Уж коль ты так изобретателен в споре с учеными, то тебе по силам справиться с одним залетным гроссмейстером». Его предложение тут же поддержал Ван Холден. Он даже обещал взять на себя организацию партии и хлопоты по сбору солидного призового фонда. «Затея, конечно, авантюрная, — сказал он, — но достойна внимания, так как люди падки до сенсаций: неизвестный в шахматном мире человек бросает вызов самому Дорсону!»

Я не стал ломаться и согласился.

Партия проходила при большом скоплении пассажиров. Не буду описывать все перипетии встречи, скажу лишь, что на двадцать седьмом ходу я одержал победу. Ликованию моих друзей не было предела. Призовой фонд в семьдесят тысяч стал моим. Разумеется, я закатил роскошный банкет для ученых.

Во всей этой истории меня поразило вот что. Планетяне ошибочно полагают, будто эта мудрейшая игра подброшена из тьмы веков для забавы, для соперничества в смекалке. Это не так. Шахматы инспирированы свыше как таинственная модель мироздания с ее загадочными закономерностями. Они идут в сравнение с древнейшими фолиантами, манускриптами, которые следует сперва расшифровать и только потом просчитывать, прогнозировать. Игра известна во всех высших мирах, иногда становилась там предметом культа. Почему? Потому, что в ней заключены захватывающие дух и непрерывно меняющиеся сюжеты. Иными словами — это стройная философия бытия, в суть которой не смог проникнуть земной разум. Наделив вас умом, Господь надеялся, что, разыграв партию, вам удастся открыть закономерности общественного развития, овладеть кодом бессмертия.

Представьте, что клетки на доске — магические координаты духов Добра и Зла, Света и Тьмы, чьи принципы и интересы отстаивают белые и черные фигуры. Шансы и возможности у тех и других одинаковы. Обоим предоставлены бесчисленные варианты для маневрирования, достижения своих целей. Заточить Зло в темницу невозможно, как невозможно погасить Солнце: его можно только довести до минимума, строго следуя законам диалектики, борьбы противоположностей и шахматной логики — самой совершенной и безупречной. Разгадать тайну доски — значит достигнуть совершенства, научиться с помощью комбинаций (а их более двухсот миллиардов — столько, сколько небесных тел в Галактике), перемещаться во времени и пространстве, высвободиться из пут искаженного представления о вечности и бессмертии…

Как я уже говорил, победа над гроссмейстером произвела огромное впечатление на моих друзей. Они чаще стали приглашать меня к себе, устраивать пирушки, диспуты, не давая мне оставаться в одиночестве. Даже пытались познакомить меня с женщинами, но эта затея провалилась. Не потому, что я утратил интерес… Напротив, я почувствовал неодолимую тягу к вашим болотам, где родился как землянин, куда непрестанно к тянет магнитом. Теперь мне ясно, к кому я прилечу за лаской и советом, когда завершится путешествие. Низкий поклон Кассандре. Задумав свое тайное желание — вновь свидеться с ней сразу по возвращению, я украдкой выпил бокал терпкого калифорнийского «Каберне» за самую кроткую и нежную принцессу моего сердца. Ее образ — чистый, открытый, не поземному очаровательный — не покидает меня. Она достойна любви, блаженства, счастья. Разве такие, как она, должны жить в этом несуразном мире — мрачном, непредсказуемом, жестоком?..»

Кассандра, сидевшая как всегда прямо, прервала чтение и подняла голову. Нахлынувшие на нее чувства отразились на лице. Глаза Мидаса, казалось ей, в великолепном сиянии смотрели на нее, с полуоткрытых алых губ невольно сорвался протяжный глубокий вздох.

— Ну, будет тебе, дочь моя, — сказал Колымей своим обычным спокойным голосом. — Читай дальше.

Стараясь скрыть свои растревоженные чувства, Кассандра продолжила чтение низким, приглушенным голосом:

«Каир всретил нас спокойствием и теплом, и казалось невероятным, что здесь веками озверелые от лютой ненависти орды крушили дворцы и храмы, в ненасытной злобе уничтожали целые народы, их надежды, мечты. Здесь, в дельте Нила, нам предстоит провести четыре дня, совершить ознакомительные экскурсии. В окрестностях египетской столицы мы осматривали древние пирамиды, погребальные гранитные храмы, сфинксы., возведенные