В начале вечера я была избавлена от назойливости мистера Смита, ведь мадам Дюваль заявила, что сама намеревается танцевать с ним первые два танца. Мистер Смит явно огорчился, но она не обратила на это внимания, и ему больше ничего не оставалось.

Однако я огорчилась, услышав, что она собирается танцевать менуэт[114]. Я очень удивилась, потому что и представить себе не могла, что она согласится, или тем более сама предложит выставить себя напоказ подобным образом. Ей пришлось самой сообщить о своих намерениях, так как мистер Смит не захотел разговаривать с распорядителем бала[115].

Как же я радовалась во время менуэта, что вокруг меня не было никого из знакомых! Мадам Дюваль двигалась так странно; ее возраст, пышное платье, обилие румян привлекло к ней взгляды и, боюсь, вызвало насмешки всех присутствовавших. С кем она танцевала, я не знаю, но мистер Смит столь дурно воспитан, что без стеснения подтрунивал над ней и всячески высмеивал. Но я не желала ни смотреть на этого странного молодого человека, ни слушать, и прервала его, когда он начал было жаловаться, что вынужден танцевать с мадам Дюваль. Я сурово отвечала, что было бы более прилично адресовать свои сетования кому угодно из присутствующих, но только не мне.

Когда менуэт закончился, мадам Дюваль вернулась к нам и смутила меня вопросом о том, понравилось ли мне, как она танцевала. Я отвечала настолько вежливо, насколько могла, но моя холодность явно ее огорчила. Тогда она попросила мистера Смита занять хорошее место в контрдансе[116], и они ушли. До этого он имел наглость шепнуть мне:

– Сударыня, я умру со стыда, если кто-нибудь из моих знакомых увидит меня в танце со старой леди!

Какое-то время я радовалась, что освободилась от этого назойливого человека, но едва я вздохнула с облегчением, как ко мне обратился другой, который испросил чести сплясать со мной.

Я отвечала, что не собираюсь танцевать, но он принялся надоедать мне и нагло требовать, чтобы я сменила гнев на милость. Мне пришлось напустить на себя крайне высокомерный вид, чтобы убедить его в серьезности моего отказа.

Позже ко мне в той же манере обращались и многие другие молодые люди. Их внешность и речи были и грубы, и вульгарны. Вскоре я обнаружила, что находиться там одной в равной степени и неприятно, и неприлично. Без сопровождения я скорее привлекала к себе внимание и непрошеные приглашения. Я так хотела этого избежать, что старалась выглядеть очень гордой и суровой –  увидь вы меня в тот момент, вы бы наверняка посмеялись над вашей Эвелиной!

Я не знала, радоваться или огорчаться, когда мадам Дюваль и мистер Смит вернулись. Последний продолжал мучить меня назойливыми уговорами, а мадам Дюваль сказала, что пойдет играть в карты. Усевшись за карточный стол, она пожелала, чтобы мы пошли танцевать.

Не буду утомлять вас пересказом воспоследовавших споров. Мистер Смит требовал, чтобы я составила ему пару, до тех пор, пока я не утомилась. Мне пришлось бы согласиться, не приди мне на ум случай с мистером Ловелом. Тогда я сообщила своему преследователю, что никак не могу с ним танцевать, даже если бы хотела, потому что в его отсутствие отказала многим другим кавалерам.

Мистер Смит не только крайне огорчился, но и позволил себе вольность открыто и гневно упрекать меня: мне, мол, следовало отвечать, что я уже приглашена.

Я слушала его с таким равнодушием, что вскоре ему пришлось сменить тему. У меня не было сил с ним разговаривать: все мои мысли были заняты воспоминаниями о последних двух балах, которые я посетила. Компания, беседа, общество! О, сколь велика разница!

Однако вскоре мистер Смит повел себя настолько омерзительно, что мне пришлось высказаться: он выразил свое так называемое восхищение мной так дерзко и фамильярно, что мне ничего не оставалось, кроме как столь же явно выразить свое неудовольствие.

Но каково было мое удивление, когда я обнаружила, что он имел наглость (ибо как еще я могу это назвать?) думать, будто бы я злюсь потому, что сомневаюсь в честности его намерений!

– Моя дорогая сударыня, –  сказал он, –  имейте чуточку терпения! У меня нет дурных помыслов, даю слово. Но в самом деле, невозможно же решиться на такой поступок, как брак, в один момент. Утрата свободы… Насмешки всех знакомых… Я уверяю вас, сударыня, вы –  первая дама, которая заставила меня задуматься об этом! Ведь в конце концов, дорогая моя сударыня, женитьба –  это дьявольское изобретение!

– Ваше мнение, сэр, –  отвечала я, –  как о замужней, так и о холостой жизни, для меня совершенно ничего не значит. Прошу, не утруждайтесь рассуждениями об их достоинствах и недостатках.

– Ну вы даете, сударыня! Что вы не в духе, так я тому не удивлен, ведь свадьба, ясное дело, для леди святая святых! Но для нас-то, для джентльменов, все совсем иначе! Вы только поставьте себя на мое место. Предположим, у вас есть куча знакомых среди джентльменов, как у меня, и вы всегда вели себя среди них… всегда казались немного… немного мудрее остальных. И как тут всех разочаровать и вдруг взять да и жениться?

Я не знала, что сказать. Его тщеславие и заносчивость поразили меня и лишили дара речи.

– Ей-богу, сударыня, –  добавил он, –  не только мисс Бидди (хоть мне и не следовало вообще упоминать ее, да вот только ее братец проболтался, а сам-то я щепетилен в вопросах дамских секретов)… Так вот, не только мисс Бидди, но и многих других дам прочили мне в жены. Но я никогда и не думал о них –  то есть не думал всерьез, –  так что вы можете собой гордиться.

Тут он попытался завладеть моей рукой.

– Вряд ли у кого-то кроме вас получилось бы захомутать меня!

– Сэр, –  вскричала я, отстраняясь с самым высокомерным видом, –  вы заблуждаетесь, если думаете, что заставили меня гордиться собой больше, чем до этой беседы. Напротив, я нахожу этот разговор унизительным и невыносимым!

Тогда я заняла место за стулом мадам Дюваль. Узнав, что я отказала нескольким кавалерам, она посетовала на мое незнание света, но больше не настаивала, чтобы я танцевала.

Невероятное тщеславие этого человека требует от меня проявления такой силы духа, какой я в себе и не подозревала. Но я не могу допустить, чтобы он думал, будто бы я у его ног.

Вечер закончился очень спокойно. Мистер Смит больше не предпринимал попыток заговорить за мной, за исключением момента, когда