ее взгляд, когда она спрашивает, что я имею в виду. Беспокойство в ее голосе такое липкое и приторное, что меня тошнит. Интересно, что бы она сделала, если бы я бросился с обрыва. Интересно, закричала бы она – или просто отвернулась.

В кармане моей ветровки лежит сломанная заколка для волос, когда-то принадлежавшая Каллиопе, – единственная ее вещь, которую я сохранил. Мне нравится говорить себе, что она все еще хранит аромат ее полуночных волос, хотя пахнет просто холодным пластиком. Засовывая руку в карман куртки, ощущая знакомое присутствие этой маленькой зазубренной булавки, я просовываю ее острый конец под ноготь большого пальца. Укол боли приятно жалит, словно что-то заслуженное.

Девушка рядом со мной спрашивает, что случилось. Она говорит мне, что я выгляжу так, будто вот-вот заплачу. Жаль, что я не смогу реально расплакаться.

Позже прохладная, пустая темнота моей квартиры становится бременем. Кажется, она торжествует от отсутствия комфорта что снаружи, что внутри меня. Огни города за моим окном кажутся странным образом более зловещими, чем с высоты. В их незнании меня есть холодная жестокость. Лос-Анджелес – суровый хозяин. Может быть, именно поэтому я никогда не смогу уехать отсюда.

Здесь мне быть.

Двигаясь наугад в темноте, я сажусь на диван и беру пульт от стереосистемы с кофейного столика. Мой уколотый палец запинается на припухлой гладкости кнопки включения, раковой опухоли под кожей. Я говорю себе «не стоит», хотя знаю, что всегда буду это делать.

Ее голос, доносящийся из динамиков, подобен первой сигарете, выкуренной при лунном свете после плотного поцелуя с сосудом, полным яда. Это голос кого-то, кто знает, что грусть – слаще, когда ею делятся. От такого голоса вспоминаешь детство, хотя я давно позабыл, каково это – быть невинным.

Мне нравится притворяться, что она поет для меня, но я знаю, что это не так. Я не думаю, что она когда-либо пела мне одному.

Беспечным жестом я достаю шпильку из кармана и втыкаю ее острие под ноготь другого большого пальца. Я проталкиваю ее глубже, делаю паузу, приостанавливаюсь, углубляюсь… Боль ощущается как нечто иное. Я чувствую, как ее рот касается моего в темноте ее спальни. Как ее пальцы – в моих волосах, спускаются по затылку, по выступающим позвонкам. Моя рука между ее бедер – короткие всплески ее дыхания у моего уха. Ее жар. Медленный ритм ее тела. Ее теплый язык на моей шее, влажные зубы, впивающиеся в мое плечо. Нарастающее крещендо ее голоса, поднимающееся как из тумана, подтаскивающее меня к краю бездонной пропасти, а затем – толкающее вниз, в ее бесконечные глубины.

Тяжело дыша, я вынимаю булавку из большого пальца и подношу ее вплотную к лицу. В темноте капля крови черна, как сама ненависть. Прикоснувшись к ней языком, я ощущаю вкус утраченного.

Раньше я верил, что жизнь ведет меня к некой цели. Путь был освещен светом маяков. Вдалеке мелькали вращающиеся огни, видимые с залитой дождем палубы корабля, который угодил в шторм.

Теперь я вижу, что всего лишь барахтаюсь на одном месте, в темноте.

Сатурн в девятом доме

Бледная смерть – или ее призрак, дразнящий фантом – углубляет изможденные тени на ее лице. Ее иссохшее тело похоже на увядшую гвоздику в обрамлении узкой больничной койки. Бинты на ее запястьях и выше такие белоснежные, что легко забыть, что они скрывают.

В ее глазах – выжидательная мольба, когда она смотрит на меня, как будто хочет, чтобы я что-то сказал. Я не знаю, что сказать. Все, что я могу, – спросить ее, почему она это сделала. Я могу догадаться о причинах, но все равно спрашиваю.

– Я была не в настроении пить кофе, – говорит она.

Я смотрю на ее повязки. Тонкие белые простыни приподнимаются и опускаются, зримо подчеркивая хрупкость ее тела.

– Это слишком очевидное преуменьшение, – говорю я ей. – Расскажи мне как есть.

– Я никогда не была такой смелой, как ты. Это ведь ты у нас по гороскопу Лев.

– Насколько я помню, Лев – трусливый. Или это был Железный Дровосек?

– Нет, Лев. Но на самом деле он всегда был храбрым. Просто сомневался в себе.

– Верно, – говорю я. Мои пальцы жаждут отвлеченного утешения в виде сигареты. Они вылавливают «Зиппо» из кармана моей куртки, принимаются крутить-вертеть зажигалку. – Я, наверное, попросту забыл.

– Ты же читал эту книгу?

– Нет.

– И я не читала.

В ее взгляде слишком много гнетущего уныния. Когда я отвожу глаза, она говорит:

– Я так давно тебя не видела.

– Ты же знаешь, что с людьми делает этот город. Он отбирает у них время. – А затем, ибо эти два предложения сами по себе звучат пошло и дешево, я добавляю: – Прости меня.

– Я все хотела сказать тебе, что прочитала твой новый рассказ. Про заколку для волос.

Между нами повисает молчание, которое тянется слишком долго. Я поправляю очки и спрашиваю ее, понравилось ли ей, потому что не знаю, чего еще она от меня хочет.

– Почему ты продолжаешь писать о ней? О той певице, Каллиопе Ленг. – Она делает на ее имени некий ироничный акцент. – Это ведь как ковырять незажившую рану. Снова и снова себе порезы наносить.

– Наверное, я пытаюсь кое-что выяснить.

– О ней или о себе?

– Я не знаю. – Я заставляю себя смотреть на нее, хотя это причиняет боль. Это боль иного рода – не та, к которой я привык. Смотреть на нее – все равно что взглянуть на полузабытый счет, который точно знаешь, что не сможешь оплатить, или сделать лишний крюк по Скид-роу[13], просто чтобы напомнить себе, насколько плохими могут стать дела у людей.

У меня нет счетов, которые я не мог бы себе позволить.

И я не езжу по Скид-роу.

Ее взгляд лениво падает на зажигалку в моей руке.

– Покажи фокус, – говорит она.

– Какой именно?

– Как ты разжигаешь огонь прямо между пальцами.

Я открываю «Зиппо», чиркаю кремнем, а затем начинаю водить огоньком по костяшкам пальцев. Дрожащее пламя становится желтым пятном.

– Ты такой классный. Надо думать, быть таким все время – утомительно.

Я закрываю зажигалку и кладу ее обратно в карман.

– Зачем ты пришел сюда? – спрашивает она. – В больницу. На что ты рассчитываешь?

– Мы – друзья, и я должен о тебе заботиться. – Слова в той или иной степени правдивы, но я не могу придать им должной искренности. Они звучат в жестяном, механическом тембре. Так мог бы звучать робот. Или программа по преобразованию текста в речь. – Я волнуюсь за тебя, – добавляю