с собой, чем провести остаток жизни в золотой клетке, исцеляя сановников, высшие чины приората и богатейшие роды империи. Ну и дурак. Свобода, на мой взгляд, понятие субъективное и незаслуженно романтизированное дворцовыми поэтами.

Метель бросила в лицо первую пригоршню снега. Рваные края облаков стянулись над головой, оставив месяц и звезды по ту сторону пелены. Она, сгустившись над узкой тропой, смазывала край обрыва и не позволяла разглядеть вытянутую перед собой руку.

Я чертыхнулся и стукнул оковами друг о друга. Магии огненной ведьмы ни ткань, ни метель не были помехой. Тонкий золотистый свет, вырвавшись из левого запястья, уверенно повел вперед, изгибаясь на серпантине.

Идти, несмотря на указующий луч, стало тяжелее. Падающий снег не успевал слеживаться. Я проваливался почти по колено: от протоптанной тропы оставались жалкие огрызки, но и их стремительно слизывала метель.

Впереди показалось несколько продолговатых сугробов, очерченных колдовским светом. Они выделялись жуткой неестественностью, в беспорядке перекрыв тропу… Нет, не перекрыв: за последним из сугробов она просто обрывалась. Дальше лежал только нетронутый глубокий наст.

Все было понятно, но я, приблизившись к крайнему холму, повторявшему очертания человеческого тела, смахнул снег. Обогнавшие меня путешественники остались здесь. Кровь под свежим наносом смерзлась ледяной коркой. Тело напоминало мягкую игрушку, растерзанную собакой: рука оторвана, голова прокушена, вся вата, набитая в нутро, вылезла наружу. Напади дикий зверь, он бы не отказался от свежей, еще горячей плоти. Духи, разозленные разрушением тура, людей бы выпили. Здесь же порезвились иные твари.

И если на отряд напали они же – кронпринца я доставлю в мешке. В разобранном виде. Подозреваю, такому пазлу Йозеф не обрадуется.

Я опоздал.

За очередным поворотом, чуть ниже уровня тропы, на площадке, будто специально созданной горами для безопасной стоянки, погибал отряд кронпринца. В снежной пелене метались колдовские огни. Сквозь нее, как через слои пуха, доносились крики. Пока я, едва не сорвавшись от резкого движения в пропасть, пробирался вперед, они становились глуше и глуше.

И в любую секунду могли оборваться.

Грести против течения и то проще, чем, проваливаясь по колено в хрустящий сухой снег, ощущать тщетность подобной спешки.

Первой со склона я сбросил сумку. Ничего хрупкого в ней не было – не жаль, она только мешала. Следом прыгнул сам. Да, под снежными шапками таились бритвенные обломки скал. Но время доказало, что я везучий. Приземление отдалось в ногах обжигающей болью, молнией скользнувшей по позвоночнику прямиком в затылок. На резком вдохе я закашлялся, но уже бежал к оставшимся солдатам, которые боролись с воздухом.

Впрочем, боролись – громко сказано. Безнадежно проигрывали.

Среди перевернутых палаток валялось то, что недавно было людьми. Снег в неровном свете огней казался черным от пролившейся крови. Местами от нее еще поднимался пар. Нечто невидимое и огромное раздирало солдат, словно ткань.

От атаки первого чудовища я увернулся перекатом: интуиция предупреждающе вонзилась в загривок иглами. Едва не запнувшись об упавшее под ноги тело, перескочил через него и тут же пригнулся, пропуская над головой росчерк когтистой смерти. Еще одна тварь, перекусив неизвестного бедолагу пополам, прыгнула сбоку. Невидимая челюсть сомкнулась в паре дюймов от плеча. Ударив в ответ наугад, я, кажется, попал в морду. Чуть не рассадил кулак о каменно-твердую шкуру, но отшвырнул чудовище в сторону и, стараясь не поскользнуться, бросился вперед.

Колдовской луч вел через весь этот ад на обрыв, где военный, белый от потери крови, с неровным обрубком вместо левой руки, закрывал собой кронпринца. Тварь, загнавшая их туда, вцепилась в мужчину. Спустись сейчас с небес сам архангел Михаэль, и тот бы не спас бедолагу. И все-таки, сам того не зная, этот человек подарил мне драгоценное время. Его тело хрустнуло и переломилось. Кровь залила одеревеневшего от ужаса кронпринца. Невидимая тварь отбросила в сторону труп и потянулась дальше.

Я оказался быстрее. Схватил кронпринца за шиворот, задвинул его себе за спину. И тут же, сорвав с лица повязку, взмолился:

– Услышь меня, небесный Спаситель, и пошли луч света негасимого! – Посреди разверзнувшегося кошмара слова молитвы казались насмешкой. Особенно из таких грешных уст. – О приди, Отец Всемогущий, о приди, Господин, о приди, Благодетель!

Дар прошил внутренности яркой вспышкой боли и наслаждения, вырываясь золотым слепящим светом. В груди будто разгоралось солнце. И я, едва не срывая голос, кричал вырезанные в памяти слова. Метель замерла, мрак отступил перед сияющей благодатью, и впереди прорисовались контуры, напоминающие изломанных, перерожденных в чудовищ людей. Ладони нагрелись.

– Без Твоего завета нет нам защиты от зла. Очищай нечистое, наполняй иссохшее, исцеляй гибнущее! Умягчай жестокое, согревай озябшее, направляй заблудшее!

Чудовища замерли с окровавленными кусками человеческой плоти в пастях. Бессмысленные, прозрачные глаза устремились на меня. Они внимали, завороженные молитвой.

– Через Йехи Готте, Господа нашего. Аминь.

Ступив вперед, я коснулся лба ближайшей твари указательным и средним пальцами в благословляющем жесте. Оковы на руках и горле, скрепленные огнем Микаэлы, сдержали дар. Раздался хлопок. В стороны понеслась волна слепящей силы, обращая тварей в пыль и разгоняя облака.

А следом задрожали потревоженные горы.

Дрянь!

Наслаждение отступило. Пришло осознание: случилось непоправимое.

На мгновение мир замер, а затем снежные шапки степенно и величественно поползли вниз. В гаснущем свете молитвы было видно, как они все ускорялись и ускорялись. Нарастал гул.

Левая вершина, нависшая над террасой, была ниже и острее. Над нами же грохотало далеко-далеко, словно бы и не страшно, не смертельно. И я, завороженный, примерзший к месту, не мог отвести взгляд от оставшихся позади Врат Святой Терезы. Когда снег хлынул на перевал, первой погибла вышка связи. В последних отблесках благодати было видно, как крепкая башня переломилась тонкой спичкой.

Следом только очистившееся небо снова заволокло. Но теперь не распухшим облаком – неумолимой лавиной, нисходящей на тропу и небольшую площадку, ставшую последним пристанищем отряду.

Кронпринц жалобно застонал.

Я еще не успел подумать, как бы мальчишка не повредился в уме, а сам уже судорожно искал хоть что-нибудь похожее на спасение.

Не находил: ни спрятаться, ни сбежать.

Заметив валяющуюся среди взрыхленного снега, обрывков палаток и тел сумку с вещами, я бросился к ней, перекинул через плечо и, повернувшись спиной к лавине, крепко обнял кронпринца, закрывая собой. Тот отреагировал инстинктивно: не оттолкнул, не отшатнулся, не начал кричать и спрашивать, кто я такой. Мальчишка схватил меня за плечи, спрятал голову на груди и приник так близко, что даже через слои одежды ощущалось его отчаянное сердцебиение.

В следующий момент, оттолкнувшись от края обрыва, я бросился вместе с кронпринцем вниз.

Над нами уже грохотало. Вместе со снегом с пиков сходили глыбы льда и