канонады, лязг металла, крики команд и предсмертные стоны — всё это сливалось в единый, оглушающий гул битвы, от которого, казалось, дрожала сама земля под ногами.

Правда из всей какофонии войны до Гордона, как и до всех русских войск доносились лишь выстрелы орудий и гром от разрывов бомб. Но генерал-лейтенант бывал в сражениях, знал, как это бывает, воображение дорисовывало картину происходящего.

Рассудительный и во многом осторожный командующий русским корпусом, Гордон всё ещё медлил с вводом своих войск в бой ради спасения Вены. Сомневался, не знал, как лучше. А нужно, чтобы было лучше, чем у всех остальных.

Высокая конкуренция в командном составе русской армии, внезапно обострившаяся в последний год, требовала от него недюжинной осторожности. Одно неверное решение — и лучшие из лучших бойцов, прошедшие обучение в Преображенском военном городке, могут сгинуть в бессмысленных атаках.

Патрик Гордон перебирал в голове имена офицеров, чьи амбиции сейчас могли сыграть против него: молодой и дерзкий князь Долгоруков, опытный, но завистливый полковник фон Штейн, даже сам генерал-лейтенант Стрельчин, чьё стремительное возвышение вызывало у Гордона смешанные чувства. Шотландец посмотрел на генерала Глебова. И этот тоже конкурент. Даже пришлось подчиняться по отдельному приказу фельдмаршала Ромодановского.

«Если я ошибусь, — думал Гордон, — они не упустят шанса доложить в Москву о моей некомпетентности. А там и до отзыва недалеко… А я хочу имя себе заработать, да уехать из России куда-нибудь, может и в Швецию»

Но было и ещё одно чувство, обуревавшее шотландца на русской службе. Несмотря на свои годы, Патрик Гордон порой вёл себя как пылкий юноша. Он завидовал чужим успехам — но не чёрной завистью, не с желанием зла соперникам.

Нет, его зависть была сродни азарту: она подстёгивала его, заставляла искать новые тактики, разгадывать секрет дерзких и эффективных действий молодой военной поросли России. В конце концов, он оказался здесь, в Австрии, во многом из-за своей ревности к успехам генерал-лейтенанта Егора Ивановича Стрельчина. Ну и новшества… Гордон считал, что должен лично увидеть выгоду шты

ков, чтобы куда бы он дальше не направился служить, был востребованным и привносил новые тактики. Так и платить будут больше и славу сдобудет.

«Стрельчин… — мелькнуло в голове у Гордона. — Всего два года назад был десятникм, потом резко стал полковником, а теперь уже генерал-лейтенант, любимчик царя. И вот он уже под Веной, ведёт переговоры с самим Евгением Савойским… А я всё ещё топчусь на месте, хотя опыт мой куда больше! Хорошо, что уехал, не сработались бы»

Еще раз взглянув в зрительную трубу Гордон задумался.

— Что ты сказать, друже Глебов? — обратился Гордон на русском к генерал-майору Никите Даниловичу Глебову, стараясь скрыть раздражение в голосе.

«Друг ли он мне?» — мелькнуло в голове у Гордона.

За время переходов они нашли общий язык, распределили обязанности, даже несколько раз ужинали вместе, не без чарки вина. Но оба понимали: их союз — дело сугубо военное. Еще и ревностное, так как и Глебов рассчитывал стать таким вот Стрельчиным, пусть замещая оного. Сам жаждал отличиться. А то выходит, что если будут великие победы, то все Гордону достанется.

Глебов почесал щетину на щеке, мысленно отмечая, что неплохо бы побриться — мода на опрятность среди высшего офицерства крепла. Да и перед венскими дамами хотелось предстать достойно. Он представил, как после победы войдёт в город — в начищенных сапогах, с орденской лентой через плечо, и дамы будут бросать ему цветы…

— Не можем мы бить прямо. Турки зело числом превеликим, — сказал Глебов и вновь стал разглаживать свою щетину.

Но мысли о внешнем виде лишь маскировали его нерешительность: он сам не знал, как лучше поступить. В голове крутились цифры: 8 000 кавалерии, из которой 3 000 нагайцев, 2 000 казаков, элитные тяжелые конные — стременные. Был полк и поместной конницы, но такой, из которого собирались сделать драгунов, да уже и делали.

«Хватит ли этого? — размышлял он. — Турки численно превосходят нас даже конными в пять раз, а укрепления их крепки, траншей накопали. Если бить, то только лишь в сторону, не на город».

— Мы можем действовать только из засады, — наконец произнёс Глебов, тщательно подбирая слова. — Мы хоть и обнаружены, но наши силы противнику неясны. Если не пойдём в бой сразу, сможем изобразить слабость. Пусть думают, что мы слабы, тогда осмелеют, растянут строй… и вот тогда-то мы ударим! И нет… нужно ударить, вывести турку под тачанки картечные и пушки. А до поры прятать их линией пехотной.

— Как это есть по-русски? Ты думать со своя колокольня, яко кавалерия, — возразил Гордон, нервно постукивая пальцами по эфесу шпаги. — Если не выйти сейчас, не постройка войска в линия. И как тогда бить? Турки многия, но если увязнуть — мы смерть. А промедлить, то Вена падёт, и вся кампания пойти этим… прахом!

Гордон стиснул зубы. Он уже осознал свою ошибку: не стоило отправлять стольких метких стрелков с штуцерами на диверсии против коммуникаций османов. Вообще не стоило никого отправлять, ослабляя корпус.

Три недели назад, сидя на форпосте Русский, он считал, что придётся перезимовать здесь, без активных действий. Усиление русских летучих отрядов, действующих на коммуникациях турок, а еще и разжигающих пожар сопротивления у сербов и болгар… Это казалось лучшим использованием передышки.

Турки уже ощутимо испытывали проблемы со снабжением — окрестности Вены были разорены, а перехваты обозов оставляли войско визиря на голодном пайке. Так что и собрать еду было не из кого, все же император прочно держал переправы через Дунай, где начинались земли, еще не подвергшиеся разграблению

— Мы отрезали им хлеб, — говорил часто сам себе Гордон. — Но забыли, что голодный зверь опаснее сытого. Теперь они бьются отчаянно, зная, что отступать некуда…

Теперь же в распоряжении Гордона оставалась лишь сотня штуцерников — капля в море разгорающегося сражения. Он мысленно проклинал свою недальновидность: «Надо было оставить больше стрелков при корпусе. Но кто же знал, что всё так быстро развернётся?»

— Ждём, — вынес вердикт командующий, с трудом сдерживая досаду.

Из леса было не видно, что творится на улицах Вены, но разведка докладывала дважды в день: бои идут ожесточённые, часто переходя в рукопашные схватки.

Император привёл своё войско, но турки возвели заградительные укрепления, и лишь части объединённого христианского войска удалось прорваться к Евгению Савойскому, который после гибели и ранений других командиров принял командование союзными силами и стал комендантом Вены.