— А ты, — обращался Ян Казимир к одному из представителей Радзивиллов. — Ты повода для войны ищешь? Считаешь, что в период безкоролевья появляется возможность для гражданской войны?

— Ты приказывал меня похитить, — голосом, переходящим на крик, сказал Станислав Кароль. — Ты сделал так, что меня похитили, обманом.

— Но вы же все знаете, что это не так. Это русский хочет нас поссорить. Московит всё это удумал из-за своего сына, которого искал у меня, — оправдывался Сапега.

И вот это было явной демонстрацией слабости.

В это время Нарушевич шептал на ухо королеве:

— Московит искал своего сына, но нашёл сына твоего: у Сапег в их резиденции в Ружанах.

Только сейчас Мария Казимира ослабила хватку и достала платок, чтобы вытереть кровь, которая сочилась из шеи иезуита из-под ногтей королевы.

— Пошли отсюда. Ты мне подробно обо всём расскажешь, — потребовала Мария Казимира. — И не лги мне.

— Как я могу вашему величеству лгать? — сказал иезуит.

А в это время прямо у гроба Яна Сабеского разгоралась ссора, которая, это было уже очевидно, вот-вот перельётся в полномасштабную войну.

— Ты трус, род твой трусливый, — распылялся молодой Станислав Кароль.

Он был своего рода затравщиком ссоры. Парня накрутили так, что он никак не стеснялся в выражениях. Да и то, что могучие представители великих родов стоят за спиной, придавало молодому Радзивиллу смелости.

Он вдруг вспомнил тот страх, когда его украли, сняли практически с тела одной красотки, которую он позже, когда уже вернулся, неистово… Нет, не любил, он её жёстко имел, да так, что никакого удовольствия девица не получала, только лишь плакала после каждой встречи с подростком, который ассоциировал страхи именно с этой девушкой.

Она потом утопилась, ибо не могла больше терпеть не то что унижение — с этим бы она смирилась, — откровенную боль от всех тех извращений, которые неизменно выдумывал молодой представитель такого рода, которому не отказывают ни в чём.

Между тем Ян Казимир понял, что прямо сейчас может пролиться его кровь и ему пока дают возможность уйти. Он еще и знак подал своим родичам, чтобы те готовились к худшему, ведь в Варшаву Сапеги прибыли сразу с тремя сотнями лучших своих бойцов, в том числе и теми, кто уже вернулся из Священной Римской империи и кто сопровождал тело польского короля.

— Иди, бывший канцлер, — угрожающе сказал Яну Казимиру глава клана Пацев. — Иди и бойся. Подумай и возвращайся с повинной. Может, тогда твоя голова ещё останется на месте. Подумай, что ты отдашь нам из всего, что награбил твой род.

Ян Казимир Сапега гневно окинул глазами всех своих недоброжелателей — многих, большую часть польско-литовских элит, — резко развернулся и пошёл на выход из кафедрального собора.

Другие же, противники, бывшего еще недавно всесильного Яна Сапеги, также направились на выход, стремясь быстрее обсудить план военных действий.

А в это время в небольшой комнатке, в которую иногда могла войти только лишь королева, чтобы там в одиночестве помолиться, Нарушевич рассказывал, где находится сын Марии Казимиры.

— Он у наставника русского царя. И этот подлец украл твоего сына.

— Он знает тайну рождения Яна? — сурово, с решительностью спрашивала женщина.

— Я не знаю, а лгать тебе не буду. Но думаю я, что знает. И, возможно, в Московии решат сыграть эту карту, когда на польский престол саксонца. Ну или кого иного, если в будущей магнатской войне кто-то усилится настолько, чтобы занять престол, — говорил иезуит.

— Моего порочного Августа поставить? Не сильно ли молод? — с большим сожалением, полным женского горя и женской же нереализованности, произнесла француженка, ставшая польской королевой.

— Сказать об этом Августу? — заговорщическим тоном спросил Нарушевич. — О вашем сыне, о том…

И он знал ответ. Даже если королева будет сейчас говорить, что саксонскому правителю не стоит знать о том, что их общий сын теперь находится в Московии, то подспудно она всё равно будет хотеть, чтобы этот могучий молодой жеребец узнал…

И тогда, весьма возможно, он вновь обратит своё внимание на неё. На уже считавшую себя старухой, хотя всё ещё выглядит великой красоты женщиной.

А ведь Марыся так хотела любви! Когда король стал на неё обращать всё меньше внимания, увлекаясь юными особами, она хотела любви. Когда её муж стал приходить к ней в спальню раз в полгода и то не трезвым, она хотела любви.

Как, наверное, каждая женщина, по крайней мере так оправдывала свои чувства и эмоции Мария Казимира: ей нужен был мужчина, тот, который будет рядом с ней и восхищаться ею, любить её страстно.

— Сделай так, чтобы Август узнал. А ещё я положу всё на то, чтобы забрать своего сына. Ты — глава иезуитов в Речи Посполитой. Ты придумаешь, как объяснить, чтобы не пострадала моя честь, что это за ребёнок такой, который вдруг окажется у меня. Ну а тот, кто виноват во всём этом, кто выкрал, — каждый должен умереть. И если я узнаю, что это сделал ты, то ты умрёшь, а орден иезуитов будет изгнан из Речи Посполитой, — сказав это, королева оставила Нарушевича наедине с собой, сама же вышла, чтобы ещё раз показать всем придворным, как она тоскует по своему мужу.

Ведь каждая слезинка, которая сейчас будет литься из глаз вдовы, всё будет впрок, всё направлено на укрепление её положения в стране. Иначе просто придётся возвращаться во Францию, становиться там всего лишь одной из бывших красавиц, привлекая французское общество небылицами и явными фантазиями о польском дворе.

— Всех, кто посмел прикасаться к моему сыну, всех уничтожу, — зло прошептала королева.

А в это время непроизвольно, будто бы слёзные железы жили собственной жизнью, по её щекам обильно текли слёзы. И все видели, насколько же великая любовь была у Марии Казимиры и Яна Сабеского. Так что те, кто всё-таки смог отвлечься от ссоры польско-литовских магнатов, уже втихомолку обсуждали, что, скорее всего, не все слухи о похождениях польской королевы на самом деле являются правдой. Ведь такая любовь!

Глава 2

Усадьба Стрельчиных.

4 декабря 1683 года

— Очнулся… то добре, — басил патриарх. — А то недосуг мне отходные молитвы тебе читать. По святым местам еду. Вот и живи, сколь Господь отмерил.

А первосвященник православный — ещё и с юморком. Между прочим, считаю, что это