на сотню ярдов. Вокруг толпы роились тучи мух — от этого зрелища становилось тошно. Я отчётливо слышал их слитный гул, перекрывающий стоны мертвецов.

Пожалуй, самое жуткое в них — их иссохшие, разлагающиеся лица. Губы застыли в вечном оскале, костлявые руки тянулись вперёд, пытаясь ухватиться за что-то.

Пора было уходить. Я снова запрыгнул в тележку, обогнул толпу и выжал педаль газа до упора. Эта машинка была ограничена в скорости — ради безопасности. Максимум, что я мог выжать, — десять — пятнадцать миль в час.

Приближаясь к башне, я закричал, чтобы они готовились. Не знаю, услышали ли они меня. Основная масса тварей отстала почти на тысячу ярдов — время у нас было, но нужно было разобраться с дюжиной или около того, которая оставалась у основания башни.

Батарея тележки уже начала подавать признаки истощения.

Я добрался до пролома в ограждении. Заросли ограничивали обзор — я не мог знать наверняка, что скрывается в чаще.

Сначала я открыл огонь по тому, что показалось мне головой. Но вскоре отказался от этой тактики и осторожно шагнул в подлесок под башней.

Те, кто остался внизу, вероятно, уже потеряли слух — они находились в продвинутой стадии разложения. Скорее всего, они даже не слышали выстрелов. У многих был лишь один глаз — или не было ни одного. Они стали лёгкими мишенями.

Вскоре основание башни было зачищено. Я крикнул выжившим, чтобы спускались как можно быстрее.

Я услышал властный женский голос:

— Дэнни, делай, как говорит этот человек.

Мальчик нервно ответил:

— Да, бабушка.

Первым спустился мальчик — на вид ему было около двенадцати. У него были каштановые волосы, тёмно-карие глаза и светлый оттенок кожи. За ним последовала женщина. На вид ей было под шестьдесят — может, чуть за пятьдесят. Рыжие кудрявые волосы, слегка полноватая.

Они оба оказались на земле, сжимая в руках немногие пожитки, и теперь смотрели на меня в ожидании ответов.

Моя уверенность словно истощилась вместе с батареей тележки, когда я вновь окинул взглядом скопище тварей. Собрав всю актёрскую способность, на которую был способен (в детском саду я играл Авраама Линкольна), я изобразил уверенность и велел им следовать за мной.

Перед тем как мы тронулись, я достал из рюкзака стяжку и подошёл к багажной тележке.

Мертвецы приблизились уже на шестьсот ярдов — и быстро сокращали дистанцию. Я запрыгнул в багажную тележку и включил задний ход. Раздался громкий предупредительный сигнал.

Я зафиксировал педаль стяжкой, чтобы тележка ехала, пока не наткнётся на препятствие или пока батарея окончательно не сядет. Затем выпрыгнул и перекатился по земле, избегая удара, — тележка с пронзительным пищанием устремилась навстречу толпе мертвецов.

Мы двинулись обратно к самолёту тем же путём, каким я пришёл: осторожно пробираясь сквозь заросли параллельно межштатной автомагистрали I-10, стараясь оставаться незамеченными.

Позади, со стороны аэродрома, доносились громкие стоны. Мы находились с наветренной стороны — без сомнения, они каким-то образом чуяли наш запах. Хотя, признаться, я никогда не присматривался к ним настолько внимательно, чтобы понять, дышат ли они вообще.

Мы пробирались через лес в направлении, где должен был находиться самолёт. Я передал женщине пистолет M9, который ранее похитил из армейского грузовика. Она сообщила, что её зовут Дин, а мальчик рядом — её внук Дэнни. Я поздоровался с ними, пожав обоим руки, а затем достал жёлтую записку, исписанную от руки, — я нашёл её спрятанной в топливном грузовике в аэропорту Хобби.

Женщина взглянула на записку. Её покрасневшие глаза наполнились слезами, и на мгновение она замерла, пристально глядя мне в глаза. Затем она протянула руки и, плача, обняла меня. Первой моей мыслью было, что мистер Дэвис — её близкий друг или член семьи, а записка пробудила болезненные воспоминания о его безвременной кончине.

— Я понимаю, что вам тяжело, но нам нужно идти дальше. Вокруг много этих существ. Гольф-кар не сможет долго их обманывать, — сказал я ей.

Она настаивала, что ей нужно пару минут, чтобы собраться с мыслями. Что я мог возразить? Если бы моя мать узнала, что я проявил неуважение к старшему, мне бы здорово досталось.

Я спросил женщину, что случилось с мистером Дэвисом и его семьёй.

Она ответила:

— Дэнни и я — семья Дэвис. Я оставила ту записку в региональном аэропорту Хобби месяц назад, прямо перед тем, как мы прилетели сюда.

Озадаченный и ощущая едва уловимый укол сексизма где-то на задворках сознания, я смиренно поинтересовался, кто же управлял самолётом.

Она улыбнулась — на краткий миг словно помолодев — и сказала:

— Я. Я сертифицированный пилот. Или была им — в те времена, когда звание сертифицированного пилота ещё что-то значило.

Сдерживая выражение глупого изумления, я окинул взглядом окрестности — проверял, нет ли угрозы, — и продолжил разговор с женщиной по имени Дин. Дэнни сидел на земле у её ног, настороженно озираясь по сторонам в поисках опасности.

Беседуя с этой женщиной, я ощущал покой — словно она была последней бабушкой на планете, а мне отчаянно хотелось услышать её истории.

…Но сейчас было не время.

Я остановился главным образом затем, чтобы дать им эмоциональную передышку после того, что произошло у водонапорной башни. Хотя женщина явно умела постоять за себя, она всё же была пожилой, и я чувствовал: им необходим этот краткий перерыв в бешеной череде событий.

Дин явно страдала от недоедания. Обвисшая кожа на руках и ногах свидетельствовала о её самоотверженной любви к внуку. Дэнни тоже выглядел неважно, но я понимал: еда отдавалась ему — лишь бы он выжил.

С чувством вины и лёгкой горечью в голосе я предложил двигаться дальше — как можно скорее добраться до самолёта. Если придётся лететь ночью, отыскать топливный грузовик в Хобби будет крайне непросто.

Пока мы шли, я старался отвлечь Дин от сегодняшних событий и тихо спросил, почему она решила научиться летать. Она с радостью принялась рассказывать. Я слушал, время от времени бросая взгляды сквозь просветы в деревьях — там мелькало шоссе. И порой, пока мы продвигались к самолёту, я их видел.

Дин негромко поведала, что она — пилот в отставке, раньше служила в пожарной службе Нового Орлеана. Она скучала по полётам и по возможности помогать тем, кто в беде. В разговоре она упомянула и свой возраст: ушла на пенсию десять лет назад, когда ей исполнилось пятьдесят пять.

Я не мог поверить, что эта женщина сумела выжить в таких условиях — и при этом сохранить жизнь мальчику. Я искренне восхищался ею и