человеков, и с этим вмешательством их дела теряют определенность и могут развиваться по-разному до конца его миссии. Возможно, у этой миссии будет один вариант, возможно, их будет сто или тысяча – в конце концов Внешний совет выберет и зацементирует в истории тот единственный, который отвечает требованиям изоляции и универсальной цивилизационной гигиены.

И этот выбор человеки воспримут как естественную, неумолимую, неоспоримую участь, приуготовленную руками богов или детерминистской машиной мира, что, безусловно, благо для их наивной, нуждающейся в безопасности натуры. Однако время от времени того или иного гения, будь то молодой ульмский нахаленок, желавший догнать свет, или своенравная юная леди, склонившаяся над таблицей расчетов, может вдохновить и освободить озарение, что они находятся на одной из возможных боковых ветвей разветвленной истории, на ветви, которую Истинная Вселенная отпилит и бросит в огонь декогеренции, единственно верного толкования. Вместе с этим исчезнут, возможно, и самые разные события его или ее времени, войны, катастрофы, катаклизмы – Мы не станем здесь вдаваться в подробности.

В Нашей истории о злополучном Манфреде и опасно непоседливых, вызывающих тревогу элементах или личностях из его окружения не потребуется отдавать приказ о внедрении других агентов, чтобы выработать пучок или меню гипотетических вариантов ее развития, достаточно богатый выбор реальных возможностей в духе Внешнего совета. Мы, Цорргх, выполнили миссию, к Нашему удовлетворению, сообразуясь с правилами Внешнего министерства и собственными, сугубо личными намерениями. Теперь, когда Мы полностью сняли с Нашей головы вентиляционный колпак, первым делом следует убедиться, что, кроме манфредовского тела, ничего Манфредова в Манфреде больше не осталось. Его оболочку, его одноразовый корпус, его живое тело Мы присвоили, сначала все же порядком улучшив. Как-никак в еще относительно молодые для человеков годы ему суждено послужить трогательно убогим средством передвижения и вспомогательным приспособлением в Нашем последнем существовании. Заимствуя жизнь Манфреда, спустя столетия, казалось бы, непреодолимых дистанцирования и отвращения Мы выражаем с трудом обретенную Нами под конец симпатию к хрупкой природе и причудливой культуре человеков, к их музыке, к их страху смерти, к упорству, с которым они приукрашивают стихами и песнями свой варварский способ размножения, к их порой поразительным мыслительным способностям и моральному величию в миллионах отдельных случаев (большинство из них проявляют поразительную добрую волю и героизм), к их неустанному ковылянию вперед во мраке, который они, найдя, отчасти значительно усугубили, к их мятному ликеру, к их математике, которой не следует пренебрегать, к их драгоценным скрипкам Страдивари и стрегацотти.

С их берегов Мы начнем Нашу последнюю миссию, состоящую лишь в том, чтобы коротать свой век, как (почти) один из них, и наконец окончить среди них Наше последнее существование. Безвозвратное низвержение в пропасть бытия человеков можно сравнить с их легендами о божествах, объявлявшихся среди земной суеты, чтобы там бороться, ненавидеть, любить, и лечить, и зачастую ярким примером войти в историю. Только вот Наша миссия заключается теперь в том, чтобы закончить миссии. Мы еще здесь лишь для того, чтобы наслаждаться в покое и смирении. Если бы тебя, человеческое существо, приговорили к смерти, но ты еще раз получил бы шанс провести несколько годков на какой-нибудь мрачной планете с редкими радующими глаз цветами среди болот, в скромном доме со скромным садиком и видом на бледно тлеющие огни фотообоев так называемого космоса, ты чувствовал бы то же самое. Почему бы Нам иногда не рассматривать неизбежную мрачную сторону этого ограниченного существования и как публичное покаяние за все те миссии, которые Нам удалось завершить, только прибегнув к ultima ratio, прискорбному устранению смутьянов (всех этих печальных гениев)?

Акселя и правда можно было бы спасти лишь ЗХА!БРАНИЕМ! если бы ему была предоставлена в распоряжение Наша древняя, почти уже распавшаяся МХУ!МА, чтобы на ее слабой телесной основе он мог еще два-три столетия познавать радости Истинной Вселенной, самым непостижимым образом им угаданные. Однако Мы сочли его разум слишком деструктивным и достойным презрения, чтобы навязать его Нашей родине. А значит, Мы ЯВИЛИСЬ ему в Нашем настоящем облике – как если бы расширили глазок до размеров большого окна и уже не обращали внимание на то, что клиент может оглянуться. Это зрелище не по силам именно таким, по меркам человеков высокоинтеллектуальным, яростным, невероятным умам, как плавающий в своей жидкой питательной среде мыслительный орган Акселя. Один лишь вид Нашей жуткой от семи- до семнадцатимерной сложности будоражит их хитрость, их свободомыслие, их логику, их комбинаторные способности, всю их ментальную восприимчивость, перевозбуждает, вынуждает карабкаться все выше по спирали панического анализа и фанатичного наблюдения, обжигаясь, распадаясь в прах, бесследно исчезая, как знаменитый земной мотылек под испепеляющим светом, по уничтожительному эффекту равным взгляду Медузы. Узри Мы себя ясно и четко в зеркале умирающего глаза, Нам стало бы, возможно, при виде Нас самих так же плохо, поскольку в этом мире Мы весьма приноровились к земным условиям и ослепление снабжает Нас лишь благостными домыслами о Нашем истинном облике.

Стоит ли Нам сочувствовать Акселю? Он был готов обречь Нас на пребывание на Земле и уничтожить Манфреда. Он оказался достаточно гениальным, чтобы додуматься до ПРАВИЛЬНОЙ МЫСЛИ, и опасно умелым, чтобы через мутную замочную скважину квантового компьютера заглянуть в Истинную Вселенную. Трое любовников Сабины (Мы не хотим больше замалчивать этот результат Наших расследований), заведенных с единственной целью дать Акселю новое, лучшее тело (она предпочитала театральных красавчиков без родственников), наспех зарыты в саду виллы, как собаки. Теперь нужен еще лишь очень маленький горшок для церебральных останков Акселя.

Нашему же Манфреду, чьей пусть и посредственной, но все же значительно улучшенной Нами и состоятельной личностью Мы полностью завладели, суждено познать лучшую долю. Его субъективный разум, скромный квант картезианской самоэнергии, дающий ему ощущение, что он – это он и одновременно пуп земли, некоторое, вероятно, достаточное время сможет содержаться в хранилище в маленькой емкости для дальнейшей транспортировки, куда Мы заложили его незадолго до того, как полностью завладели его телом. Его обнаружит другой агент в ходе другой миссии, а одна из добрых традиций Нашего сословия состоит в том, чтобы при следующей физической поездке домой в комфортабельном сигарообразном объекте забирать с собой в Истинную Вселенную, уберегая от грозящего разложения (безумия или диссоциации вследствие длительного отсутствия опоры в виде тела), слабые флюиды разума человеков, то есть в данном случае эту ложечку Манфредовой природной смекалки, залитую коллегой в транспортировочный фиал. Наша МХУ!МА, на которую, вероятно, рассчитывал Аксель, сможет послужить Манфреду еще два-три столетия, в течение коих он будет щедро вознагражден за скромную роль, сыгранную