больницу, и, кажется, его контузило еще сильнее, чем меня. Не вините себя, сказал я ему. Я и не виню, ответил он, я вас виню. Его, говорит, надо было призвать раньше, прежде чем ситуация так запуталась. Поговорите об этом с полицией и с экологической службой, посоветовал я. И с Леманом.

– Это просто конец света, – сказал он. – Невозможно лечить конверсионное расстройство, если в диагноз никто не верит.

– И что тогда станет с девочками? – спросил я.

– Так и будут болеть.

Вернувшись в больницу, пошел навестить Диану. Ее мать, как обычно, с ней. Диана вроде бы спала. На лицо очень бледная. У меня возникло мгновенное суеверное видение – она уже мертвая, лежит, холодная и бездвижная, на секционном столе.

Спросил у матери, как она сегодня. Матери кажется, что ей хуже. Она напомнила мне, что я сказал – с новым лекарством ей станет лучше. (На самом деле я сказал, что надеюсь на это.)

Сел у койки, позвал ее по имени. Реакции нет. Спросил у матери, давно ли она так. Говорит, с утра. Говорит, в последние дни она плохо спала, все время дергалась, что-то бормотала. Ей так нужно отдохнуть, сказала мать.

Проверил дыхание и пульс, потом зрачки (в норме). Слегка дотронулся до щеки пальцем, снова позвал по имени, реакции нет. Поднял ее руку, надавил на ногтевое ложе колпачком ручки. Через несколько секунд она открыла глаза и отдернула руку. То есть это не кома.

Мать сказала, что Диана часто не понимает, где она. Я ответил, что она очень нездорова (не то чтобы ценная информация). Мать снова спросила, что с ней, и я снова ничего не мог сказать. Мать спросила, умрет ли она. На это я ответить тоже не мог, хотя на самом деле, пожалуй, я знаю ответ, только от этого еще хуже.

Дж.

Д-р Джеймс Холливелл

д-ру Джорджу Фишеру

12 ноября 1984, понедельник

Факс

Дорогой Джордж,

Сегодня утром имел неприятный разговор с Рисом. Он говорит, что звонил тебе. (Как приятно знать, что Рису ты отвечаешь на первый же звонок.)

Сказал, что спросил у тебя, было ли так же невыносимо трудно работать со мной, когда ты заведовал отделением, и, по его словам, ты сказал, что да!

Ну спасибо.

Рис, стало быть, хотел от тебя совета, что со мной делать. Уверен – он упоминал недавнее недоразумение с КТ. Он про него не умолкает. Говорит, хотел спросить, как тебе удалось удержаться от убийства. Сказал, что ему не хочется меня увольнять, потому что я, в сущности, «очень приличный невролог», когда не устраиваю «непрерывный геморрой» (как неврологические, так и проктологические соображения передаю дословно). Еще добавил, что меня все равно некем заменить.

Я отметил, что формально меня может уволить только министр здравоохранения, что его не порадовало. Мы сошлись на том, что избавиться от врача, как бы он тебя ни бесил, невероятно сложно.

Короче, КТ. Не обращай внимания на то, что говорит Рис, – я не врал радиологам. Я мог намекнуть, что Рис согласен на исследование, но прямо ничего такого не говорил. Лучше просить прощения, чем разрешения и т. д.

– Так ты не просил никакого прощения! – рявкнул Рис.

В общем, КТ показало то, чего я ожидал, – выраженная кортикальная атрофия.

В ординаторской мы с Леманом вместе посмотрели сканы.

– Твою мать, – сказал Леман с типичным для него глубоким проникновением в проблему.

Джордж, мне очень надо с тобой поговорить. Я не знаю, что делать. Я тебе снова позвоню вечером, около девяти. Пожалуйста, возьми трубку – просто как бывший коллега, просто чтобы посоветоваться об умирающей девочке.

Дж.

Д-р Джеймс Холливелл

д-ру Джорджу Фишеру

13 ноября 1984, вторник

Факс

Дорогой Джордж,

Спасибо!

После нашего вчерашнего довольно скомканного разговора я назначил ей инозин пранобекс. Ты, как обычно, был полон фатализма, но у меня есть некоторая надежда.

Я понял, что ты был не расположен к светской беседе, но, может, мы все-таки сможем в скором времени пообщаться.

Еще раз спасибо.

Дж.

Д-р Джеймс Холливелл

д-ру Джорджу Фишеру

15 ноября 1984, четверг

Факс

Дорогой Джордж,

Сегодня утром, кажется, она была немного в более ясном сознании. Когда я вошел в палату, она слабо улыбнулась и слегка двинула рукой, как бы приветствуя меня. Что-то пыталась сказать, но ни я, ни ее мать не смогли разобрать что. Мать спросила, миновал ли кризис. Я сказал, что надеюсь на это. Что уже имеющаяся кортикальная атрофия необратима, я ей не сказал – прямо сейчас это слишком страшно звучит.

Кажется, события последних недель меня порядком вымотали. Никак не могу выспаться. Думаю, я понимаю, что бы ты сказал, если бы я стал тебе жаловаться, что не справился с болезнью Дианы: чтобы я прекратил самокопание, что мы врачи, а не боги, что мы делаем что можем, а дальше – дальше будь что будет. Но все равно. Даже помимо Дианы, ситуация в школе ухудшается. Я понимаю, что навалял там дел. А теперь это как потерявший управление поезд – он набирает ход, и его уже не остановишь.

Дж.

9

Значит, после всего этого ужаса оказалось, что все у них в головах?

После встречи прошло несколько дней, но ропот не стихал. Пострадавшие девочки были не только сбиты с толку диагнозом – они чувствовали себя оскорбленными.

Ида услышала, как младшеклассница Кайли говорит кому-то по дороге на завтрак:

– Как мы можем это делать сами с собой? Я упала, у меня был припадок! Доктор сам это видел.

– Они не думают, что ты нарочно это делаешь, – утешала ее подруга. – Они просто думают, что ты спятила.

Кайли расплакалась.

– Дело не в этом, – говорила она. – Я уверена, дело не в этом. Нас чем-то заразили! Или отравили – мистер Лэнгфилд или еще кто-то.

У Иды самопроизвольно дернулась рука, когда она проходила мимо них, – видимо, из солидарности. Она нашла в очереди Софи и Викторию и понадеялась, что сможет отвлечься, но и они говорили исключительно о диагнозе, который чрезвычайно их занимал.

– Доктор сказал, причиной мог быть стресс или огорчение, – сказала Софи, когда они уселись со своими подносами. – Поэтому, возможно, у всех заболевших девочек есть