близкими и родными — я вдруг ясно осознал, насколько сделался уязвим.

И это пугало.

До дрожи в коленях пугало. Их уязвимость и собственная слабость.

— Но вышло иначе, — сухой голос Карпа Евстратовича вернул меня в явь.

— Да, — повторил я. — Вышло иначе. Они не знали, что у хмари есть способности. Особые способности. Рассчитывали, что она будет ослаблена. Столько лет взаперти.

И чем дальше, тем более логичной представляется картина.

Выберись хмарь в том виде, в котором она очнулась, то… да, кто-то погиб бы, но в конечном итоге Громовы бы справились. А потом устроили бы разборку. Что бы они подумали? Что тварь притащил дорогой братец, бросил в лаборатории и не запер, как следует.

А она взяла и сбежала.

Такой вот несчастный случай на производстве. И отличный повод поставить умника на место, особенно с учётом, что симпатий к папеньке родня не испытывала. А папенька с его гордыней не стерпел бы. Оправдываться? Нет, не тот характер.

А вот громко хлопнуть дверью, заявив, что уходит из рода, вполне мог бы.

— Просто всё пошло не по плану. Сперва мальчишки, которые услышали хлопок взрыва… думаю, к колбе прикрепили бомбу с часовым механизмом. Они неточные, но здесь особой точности и не нужно было. Взрыв тихий, динамита капля, чтобы оболочку повредить и только. А они услышали. Заглянули. Нашли.

А их наставник — нашёл мальчишек.

И колбу передал старшим, что тоже правильно.

И разговор. И решение того, другого, оно в любом ином случае было бы верным. Убрать опасный предмет из нашего мира. Запереть его там, где даже взрыв не причинит вреда Громовым.

Как так получается? Цепочка правильных решений, а в итоге…

— Тот источник, который я видел… сила в нём для теней опасна. Как яд. Хмарь впитала её от отчаяния. Она разваливалась фактически. Источник дал силу. Много силы. Резко и очень много. И способности тоже выросли. И возможности. Она прошла в наш мир по следу, а дальше…

Дальше убила всех.

— Я только не очень понял, что сделал наш дядька, — признался я. — Зачем он себя…

Я запнулся, так и не смог сказать.

— Жертва, — Танечка отбросила прядь с лица. — Он принёс себя в жертву. Так иногда делают. Делали. Он отдал свою жизнь и кровь, и душу тоже, чтобы его тень получила силу. Это… это старый способ. Последний шанс. Когда надо остановить прорыв. Наш прапрапрадед так поступил, закрывая пробой… огромный, там иначе было никак.

И Тимоха кивнул, продолжив:

— Охотник становится тенью. Точнее тень принимает разум и силу охотника. И, возможно, не только их. Она обретает плоть и возможность некоторое время существовать в нашем мире. Недолгое. Там было сказано «пока кипит кровь».

Кровь кипела. Я видел.

— В книгах он описывается, как право «последнего слова».

Человек не был способен остановить хмарь.

А вот тень…

Тоже не способна?

Но если вместе? Став одним целым? Тогда сил хватит? Или как?

— А потом? В подвале? Он как-то втянул её в камень? Вогнал? Сам вплавился и её тоже. А ещё кровью там действительно пахло, — сказал я.

— Печать завязана на крови Громовых, — Тимоха ответил не сразу, покосился на Слышнева. — Он воспользовался этим. Понял, что не успевает уничтожить. И запер. И сам стал жертвой, которая повесила замок на дверь.

А я принёс другую и открыл.

Чтоб…

Реально мата не хватает.

И молчание вот такое стало вдруг, тягучее, недоброе.

— Кровь… — Михаил Иванович посмотрел на Слышнева. А тот чуть склонил голову и произнёс.

— Человек высшей волей сам властен распоряжаться и жизнью своей, и судьбой. Если бы ваш дядя принёс в жертву кого-то, это было бы проблемой. Но отдать себя, чтобы защитить прочих… это достойно уважения.

И кажется, можно выдохнуть. Тимоха и выдыхает. А потом Татьяна. Но рановато.

— Интересно иное, — продолжил Слышнев. — Как она выбралась? Замок из крови так просто не снять.

И на меня уставился. Вот явно чует что-то этакое. А отмолчаться не выйдет.

— Ну… потом я внизу был, когда Сергей Воротынцев напал на усадьбу. Я его убил. Он меня ранил. Кровь тоже пролилась.

А про то, как именно я его убивал, рассказывать не стану. Вот задницей чую, что эти подробности тут лишние.

— Возможно, — очень медленно произнёс Михаил Иванович. — Смерть человека на месте, где уже однажды по сути была принесена жертва, и была воспринята, как повторная…

Была-была. Прям тянет закивать и интенсивно.

— Или хватило просто пролитой крови. Тем паче, что сами события сложные…

— Сложные, — согласился я и поглядел на доску. — Но до них ещё дойдём.

Что-то мне эта ночь — а уверен, что на улице ночь — и разговор кажутся бесконечными.

— Надо бы как-то плотнее… итак, отец уехал. Он готовился к переезду в Петербург. Ему обещали организовать лабораторию, то ли при университете, то ли ещё где. И как я понял, решение уже было принято.

Тем паче матушка Татьяны и Тимохи дом взялась выбирать.

И с детьми отбыла.

— А тут это… происшествие, — говорить всё равно тяжело. — Он узнаёт. И впадает в ступор. Тут я верю, что он не причастен. И род ему был не особо нужен. Может, когда-то отец и мечтал стать во главе, но к этому времени должен был понять, что дела рода — это не про науку. А он одержим наукой. И зачем ему главенство? Отвлекаться? Что-то решать, что-то делать, когда можно просто жить, пользуясь возможностями рода и своей славой великого учёного.

Кивнул и Тимоха, и Карп Евстратович, и даже Димка Шувалов.

— Он готовился уйти. А тут такое. И что отец делает? Заявляет о выходе из рода. По сути он становится наследником, но сам отказывается от этого… почему?

Потому что испугался?

За остатки семьи?

За детей?

Что он должен был подумать? Что его эксперимент вышел из-под контроля? Нет, сомнительно. Он, конечно, фанатик, но не дурак. И не стал бы держать дома чего-то по-настоящему опасного. Да и если были с братством разговоры.

Намёки какие-то.

Может, попытки давления с их стороны? Просто недовольство? Что-то, что натолкнуло на мысль. Как же не хватает информации. Остро не хватает.

Но Татьяна возвращается к доске. Она пишет имя отца и фамилию, отступает на шаг, а потом перечёркивает её. Движение резкое и нервное,