та хмарь, немо, страшно, и меня едва не выкинуло этим криком. А от Тьмы потянуло болью. И теперь как никогда стало очевидно, что их две — та, прошлая, и нынешняя, которая тоже смотрела.

Но и жила.

Сколько это длилось? Наверное, можно сказать про вечность. И нет, она не стала прежней, такой, какой была до встречи с Громовым. Она вобрала в себя силу источника, но и только. Сила не стала частью тени, она ощущалась, но чуждой, опасной, грозящей гибелью.

Огонь не исчез. Он горел внутри, неровно, нервно. Того и гляди вспыхнет, испепелив и хмарь, и всё-то вокруг.

А ещё появился след.

Нет, он был и прежде, висел бледной тенью, но теперь след сделался ярким. И хмарь двинулась по нему, она подбирала крупинки его, присоединяя к себе.

Раз.

И два.

Тик-так. Тик-так-мать вашу перетак.

Но с каждой крупинкой огонь внутри успокаивался. Будто эта сила его уравновешивала? Яд и противоядие? Хмарь не мыслила такими категориями. Она вовсе не мыслила, но ведомая звериным инстинктом подбирала то, что приносило облегчение.

След привёл к двери.

Полынье, вернее тому, что было полыньёй. Теперь от неё остался свежий шрам, который не спешил рассыпаться, но висел в воздухе. И хмарь потянулась к нему, втискиваясь, разрывая только-только сросшуюся ткань мироздания. И когда появилась трещина, настолько узкая, что не всякая кошка влезет, она просто рассыпалась туманом.

Выплеснулась. Втянулась?

И опять ощущение разрыва, жизни на пределе. Она вряд ли сама понимала, что происходит. Но та энергия внутри неё требовала действия. И хмарь действовала.

Так, как умела.

Тики-тики-так.

Дурацкое в голове. И отзываясь на этот треклятый тик-так где-то там, очень далеко, ожили часы. Бом-бом… хмарь заполняла собой подвал, одновременно разрывая пространство, превращая трещину в полноценную полынью. И одна за другойвспыхнули руны, окружавшие алтарный камень. А следом и другие, на стенах. Впрочем, хмарь не позволила им напитаться силой. Она раздулась, превращаясь в облако, а то впитало силу.

Силу нынешнего мира.

И Громовых.

И эта сила смешалась с другой, огненной, что пряталась внутри, уравновесив друг друга. Хмарь даже выдохнула, как показалось, с облегчением. Зато теперь понятно, почему твари той жижи сторонятся. Опасна она.

Хмарь тоже.

Она медленно выжрала силу из рун, и подобралась к двери, ощупывая её. Просочилась в щели. Тёмным облаком выползла на лестницу. И снова задержалась. Громовы не так наивны, а потому по ту сторону двери тоже всё исписано рунами. Вот только сила из источника выжгла охранные заклятья.

И хмарь поднялась.

Тик-так.

Голоса людей заставили её замереть. Я тоже слышу. Их много. Слишком много, чтобы решиться. И она медлит, а у меня появляется зыбкая надежда, что на этот раз всё пойдёт иначе. Это как кино с известным сюжетом смотреть, но всё одно надеяться.

Люди.

Тени.

Их хмарь тоже чует. Они крупные. Их много. Она не справится со всеми, а значит… тик-так… она бы отступила. Спряталась. Но сила внутри давит. Шаткое равновесие длится недолго. Того, что она выпила в подвале, слишком мало. И по телу из тумана идут судороги, одна за другой. А следом и трещины появляются.

И хмарь понимает, что погибнет, если не уравновесит пламя.

И решается.

Она осторожна.

Она расползается по полу легчайшим туманом, вот только туман этот рождает колыбельную. О да, то, что Тьма показывала мне, это слабый отголосок той песни, что вобрала в себя всё и сразу.

Покой.

Тишину.

Шелест осеннего дождя и мягкий сумрак. Дыхание леса. И я ощущаю на губах вкус осени, а ещё — желание спать, такое, почти непреодолимое. И зачем преодолевать, если там, во сне, так хорошо…

Сладко.

Баю-бай.

Тик-так… первого человека облако накрывает в коридоре. Оно укутывает его полупрозрачным одеялом, втягивая в себя и силу, и плоть. Но при том сразу тянется дальше, не уставая напевать. И даже я, видя, что происходит, хочу лишь одного — погрузиться в этот, обещанный хмарью покой. И приходится делать над собой усилие немалое, чтобы удержаться на грани.

Раз-два.

Тик-так.

Комнат много, но она не спешит. Она заполняет их собой, обрывая нити жизней. Никто не бежит. Никто не кричит. И тени Громовых спят вместе с ними. Точнее это не сон, а оцепенение?

У людей открыты глаза, вот только видят они отнюдь не чёрную тучу.

И слышат.

Да, кто-то что-то вот пытается сказать, с улыбкой…

Она не поёт. Не в звуке дело. Это какое-то ментальное воздействие и очень мощное. Оно накрывает весь дом.

Тик-так…

Это больно. Не физически. Больно от неспособности что-то изменить. От того, что я вижу, как они умирают, и могу лишь смотреть. Пусть хмарь по-своему милосердна — никто не понимает, что происходит — но всё одно.

Так не должно было быть.

Так не…

И я всё-таки почти вываливаюсь из призрачного сна, потому что силы заканчиваются, а Тьма не может находиться там одна. Она ещё слаба.

Мала.

Для хмари.

Хмари ведь тоже бывают маленькими.

— Сав… — голос Тимохи долетает издалека. — Сав, очнись…

— Н-нльзя… я… в-жу, — губы деревянные, и язык не гнётся, говорить тяжело, а перед глазами мелькают картинки. Быстро-быстро, будто кто-то устал показывать, как оно есть, и включил перемотку. — Сила. Дай. Она… память. Смотрю.

И тёплые Тимохины руки ложатся на плечи. А Танечка сжимает пальцы. И тени их свиваются рядом, точно хотят защитить. В этом коконе тихо.

Спокойно.

И снова могу дышать. Я больше не совсем там, хотя и не вернулся.

А ещё я больше не один.

Я вижу двор. Хмарь выглядывает, собирая жатву мелких искр жизни, она готова бы и больше, но открытое пространство чужого мира пугает. И она возвращается в дом, потому что тот большой и хмарь ещё не во все комнаты заглядывала.

И потому продолжает путь.

Она скользит по телам, вбирая из слизи остатки сил. И порой задерживается, потому что огненная сила внутри гаснет, она уже не представляет опасности, а значит, спешить некуда. Тем паче что песня не обрывается ни на мгновенье. А значит, те, кто ещё живы, не уйдут.

Но она всё-таки встретила человека, который не уснул.

Дядька?

Как его зовут? Звали. Правильно будет — звали.

Алешка.

Алёшка Громов. Брат моего отца. И тот, кто должен был возглавить род Громовых.

Он похож на Тимоху. Точнее Тимоха на него. Только дядька старше. В светлых волосах седина не заметна, но взгляд усталый. И морщины выдают возраст.

А ещё видно — он понимает.