Так вот, родимой, как ругать деток-то.

—

Жил-был на свете один хороший мужичок, домовитый и Бога помнил, да по Его заповедям ходил. У него в доме, как и у всех добрых людей, в красном углу стояла божница. На стене, коло божницы, подалее маленько, была повешава картинка, а на этой картинке был нарисован «он» (черт). Мужик, говорю тебе, был куда набожен; прочитамши молитвы перед образом, он оборотится к картинке с «ним», покажет «ему» кукиш и говорит: «А тебе кукиш». И завсегда так делал эфтот мужик. Досадно показалось эфто «левому», вот и учал он молиться Богу: «Господи, дай мне волю помучить над эфтим мужиком; завсегда он на меня дерзает». Услышал Бог «черного» молитву и дозволил ему шутить над ним, мужиком тоись.

Всякая погань так и кишит (рис. В. Малышева)

Вот один раз стал мужик молиться Богу, а «черный-то» возьми да эфто время и выбери в избе весь пол, окромя той половицы, на которой мужик стоял. Ладно. Выбрал пол, а там ямы черные-пречерные, большущие, глубоченные, а в ямах-то всякая погань так и кишит: страсть паля; да вся эфта погань и давай голосить, всяка своим голосом. Мужик сдогадался, чья эфто работа, и еще усердней стал молиться. Кончил молитву и апеть к патрету: «А тебе — кукиш». Пуще прежнего «черного» досада берет, и не знает «он», что бы еще накаверзить мужику.

На другой день стал мужик собираться в город, на базар, значит. Взял с собой корзинок, мешков и отправился. Ну, ладно, справивши, что было нужно, взвалил все свои покупки на себя и пошел домой. Идет, едва тащит. Только вдруг отколь ни возьмись — мужик; стащил с мужика корзинку и мешки с покупками и пошел рядом. Глядит наш мужик на своего товарища и дивится: весь-то плевый на вид, а куды здоров накось, я едва пер, а он легохонько несет. Что за причта? [87] А тот идет, и хоша бы те словечко молвил. Мужик заговаривает, а тот молчок. Смекнул наконец мужик-богомол, кто эфтот его товарищ, и давай за молитву браться, и только что прочитал «Да воскреснет Бог», как товарищ его пропал, а все его покупки остались на дороге. Подобрал, значит, их мужик и пошел далее. Идет. Долго ли, коротко ли, а идет, только вдруг попадает в такие ли курпаги[88], что упаси господи. Куды ни оглянется — курпаг за курпагом, и ступить негде. Обдернуло это у мужика кожу и давай опеть «во уста Бога брать», опеть, значит, молиться. Прочел одну молитву, другу и третью и опосля каждой молитвы сулил «ему» кукиш. Только, как прочитал три-то молитвы, и видит мужик, что он у себя на задворках. Придя домой, мужик первое дело шасть в избу и учал Богу молиться, чтоб он, Батюшка, его от «нечистого» избавил. Кончил молиться и опеть к портрету: «А тебе — кукиш», — и ткнул кукишем «ему» в нос: «Что, — гыть, — взял? Нет, — шутит. — Силен ты, да воли нет. На-ка, выкуси». Видит окаянный, что не сладить ему с мужиком. Молитвой берет его. И стал «нечистый» опять просить Бога: «Господи, отдай мне мужикову душу на потерзание». Но молитва дьявольская осталась без внимания.

Так еще и посичас «он» не знает, что бы с мужиком сделать. Воли-то, значит, «ему» от Господа нету. А богомол кажинный раз опосля молитвы оборотится к портрету: «Я тебе, — гыт, — кукиш». И тычит им «его» и в нос, и в рыло.

— Так. А по-твоему, нельзя уж очень-то с «ним» ссориться и шутить? — спросил я.

— Знакомо нельзя, коли добра хошь. Ведь вот «он» что с мужиком-то проделал.

Несколько минут рассказчица была погружена в размышление.

— И почто это было мужику «ему» кукиш казать? Как бы он его не замал, так, может, и «черный» бы ничего не стал ему поганить.

— Полно-ка, тетка, да ведь это все неправда; сказка это.

— Ну, у тя все сказки. Да рази мало таких случаев-то? Не бывает, что ли? Не верь. Мне что? Ты, знамо, ничего не веришь — говоришь, что ничего эфтого нетути. А еще все книжку читаешь. Что ты в ней читаешь-то? Больно уж ноне доделисты стали. Ох, хо, хо… Грехи.

Опять задумалась.

— А, слышь, намедни ты же читал в книге, как хаму-то «нечисть» донимала, покелева он, значит, читал над покойницей-то, ну, колдуньей-то? Да три ночи подряд донимала, а не то, что… Вот и в книжке про «их» написано, стало, «он» есть. А ты и того в разум не берешь.

Рассказ про утопленников

— Ну, час от часу не легче. Иль уж и в доме-то у нас домовой сидит?

— Домовой сам по себе, а тут другое.

— Что же другое?

— Да что ты, батюшка, али вчерась только приехал к нам? Не знаешь разве, на чем училище-то стоит? А допрежь того что тут было? Где хоронили самобивцев-то? Ведь не коло церкви, как таперича, не в ограде хоронили-то, а вот тута, где стоит училище. Кого хошь спроси, и все скажут, что училище на могилах стоит. Вот и понимай.

— Ну, что же из того, что училище на могилах стоит? Мало ли домов строят на тех местах, где прежде были кладбища.

— То кладбище. Дело совсем иное. Там упокойнички-то прайские; с панафидой хоронены, отпеты, значит. А ведь тута самобивцы: утопленники, да удавленники, да опойцы положены; безо всего, значит. Ну, души-то ихние и тоскуют, что без покаяния покончились. Вот и стонут. Спроси-ка Завьялихи, что у вас панеменя жила, что она слыхала внизу-то, в тасе-то, что в ночи делается? Кажину, говорит, ночь чудилось: то застонут, то учнут в счеты играть; а в окошко кому стучать середь ночи да кругом дому с огнем ходить? Знамо, самобивцы на покаяние просятся. Эфто уж завсегда так бывает. А домовой эфтого делать не будет, тот инно строит.

— Что же домовой делает? — спросил я.

— Домовой-то? А домовой — голова всему дому, он всех оберегает и дом блюдет, коли в дому все ему помысля.

Рассказ тетушки Катерины

Недалеча отсюдова, знаешь, есть деревня Шатенино? Вот