Когда у нас было просто и понятно. Да, блять, никогда. Всегда с накалом продираемся сквозь оголённые провода, вот и сейчас скрепление замыкает и шандарахает. У кого как, но её козырная дама преимущественно перекрывает моего валета.

— У лучших. У тебя, — лепит с замашкой пощёчины, а выходит, как топором в череп.

От перемены мест слагаемых, сумма не меняется. Каринка умеючи таскает мою выдержку мокрой тряпкой по полу. То бишь нихера взаимопонимания не добиться. Одна территория и цели общие, но общаемся как два глухонемых.

— Я ж чувствую, что она от меня, — выхрипываю и подавляю неосязаемой трактовкой.

Придраться есть к чему. Собственная чуйка — никак не аргумент. С накладкой в тему, что дитя Змеи автоматически в область приближённых залетает. Портал для внедрения открыт. Чтобы она мне не ляпнула – приму безоговорочно. Вот так на изи. Легко, собственно, но, кроме того, кривые токи рассекают внутри утробы.

Зажимаю рот, задерживая трепыхание разорванной плоти.

Я ж могу и анализом совместимости крови удостовериться. Однако удовлетворит и прямой ответ. Перепроверять не стану. Мне оно ни к чему. Здесь два на два роковое событие. Скажет, что дочка моя, на этом ебнется выставленная в окружную непроходимая китайская стена, между нами.

Карантин изначально по пизде размазался. Я заражён ею и болен беспощадно. В стадии хрони без облегчения и ремиссий. Ничего не могу поделать, иммунитет как протухшее молоко, отдаёт кислым вкусом на язык, продолжая пропускать метастазы и пожирать мои органы влечением и зависимостью.

Может, и родился в рубашке, но Каринка одним долгим взглядом сдирает со шкуры панцирь, заставляя хлебать впечатление, засаженного под рёбра гарпуна. На крюк подсаживает лёгочные мешки и выкручивает через распаханные дыры.

— Ты не заслужил нашу дочку, — сказанув мстительно добирается в самую глубь, вынося пушечным ядром отстойно замершее сердечко.

Отколотив парочку ударов, вылетает на хрен через бек дор. Запасным выходом считается, когда обугленный кусок, отмотавший здоровую норму пульса, вываливается мёртвым грузом на пол.

И приобщила вроде, выдав, что наша она и разъебала авторитетно, заявив, что мне отказано в отцовстве.

— Я тебе, блять, псина, что ли, на цирлах стоять и служить? — срываюсь, шумно скрипя связками, будто петлями с дверей, отпирающих вход в персональную преисподнюю.

— Нет. Твоя она будет, когда я сомневаться перестану. А пока…ребёнок мой и только, — выкручивает с достоинством, которого у Карины не отнять.

— В чём сомневаться -то? — ворочаю за рёбрами металлолом, но как эту свалку разгрести, если Карина в позу встала.

Мой промах в том, что охуеть какое счастье закрадывается, поэтому не в кассу корчить из себя пиздатого павиана. Колотить в грудь и прыгать, вопя с острасткой, что мне похуй, какие мотивы Каринкой владеют, ибо зов моей бурлящей крови не угомонить и не разбавить холодной водой.

Веяние чисто священной клятвы на своих же порубленных останках. Себе могу не врать, что не склоняю перед Змеей колено. Такая вот власть и как бы я ни был одержим, но шиза переменчиво переобувается в стремление, задрать к небу голову и благодарить верховного за воскрешение.

— В тебе, Тимур…ты…

— Я для вас всё сделаю, — перебиваю, отрезая способ увильнуть и разглагольствовать — не намерен.

Отклоняю за волосы её голову, с сатанинским пристрастием вкушая, как Каринка оскаливается. Знойность и чувственность неподвластны настроению, вгрызаться в беззащитный изгиб стройной шеи. Венцы из пепла над нашими головами сверкают. Я был диким животным им и остаюсь.

Воздух, напичканный нашими оскорблениями и претензиями, подрывает. Тротила немерено заложено в моих пальцах, влитых в разгорячённую кожу Змеи.

— Так не бывает. Нельзя начать там же, где ты меня оставил. Север, помимо секса, не подпущу тебя близко…Ты наёмник…чернорабочий, — свирепея, гонит напропалую в меня выдох.

Тащу внутрь отравленный концентрат, куда деваться. Так, или иначе через поры просочится и наведёт шороху. Язвы вспениваются, но и это мелочёвка.

Каринка вообще границ не чует и путает рамсы. У меня по харе судорога проплывает, как если бы под кожей вторая сущность проявляется. Как с ней держаться стабильно трезвым и не ебашить кулаки в кровь по препятствию, понятия не имею. Шальным выхлопом зазывает орду моих бесов, круги наворачивать в ритуальном танце.

— К твоему огорчению, милая, я собой не покончил. Жить хочу назло тебе и с тобой. Соображай как-то резче, кто тебя любить будет, кроме меня. Не отпущу уже, нам ещё детей крестить, — открываю занавес неоспоримой реальности.

Всем будет лучше, чем быстрее моя коронованная осознаёт, что осталась на бобах и ей