– И я тоже, – сказала молчавшая до этого Евдокия. – Мальчик, – ее голос смягчился, – она возьмет плату. Возможно, не сейчас и не с тебя. Но я уверена, эта плата – ничто по сравнению с твоей жизнью. Нормальной жизнью.

Он кивнул. Конечно, подумать о плате придется, но не сейчас. Сейчас нужно радоваться, что все живы. Почти все…

Погибли лишь пани Вершинская, Злотников, фон Рихтер, Раиса и лошади. Лошадей Дмитрию было жаль сильнее всего. Днем, пока он валялся в беспамятстве, в доме и окрестностях навели кое-какой порядок. Явились люди из полиции, расспрашивали гостей и слуг о случившимся. Все рассказы были одинаковыми. Волк-людоед приплыл на остров, каким-то чудом пробрался в дом и учинил кровавую резню. Рассказы казались страшными, невероятными, но им пришлось поверить, слишком уж очевидными были доказательства, слишком уж жутко выглядели жертвы. Тела забрали с острова, их отвез в Чернокаменск на катере капитан Пономаренко. Отвез и бросил катер на берегу, а сам отправился навстречу своей новой, возможно, более счастливой жизни. После долгих засушливых дней пошел наконец дождь, смывая с острова пыль и кровь. Дождю больше всего радовались каменные горгульи, подставляли под упругие струи свои кожистые крылья. Дом-химера потерял интерес к очередной страшной сказке, погрузился в сон…

Эпилог

После целой череды дождливых дней это утро выдалось удивительно солнечным и ласковым, словно сама природа понимала, что для прощания дожди не годятся.

Люди стояли на берегу возле маяка. Мастер Берг, нарядный, торжественный; Кайсы, с головой все еще перебинтованной, в неизменной своей шапке; Виктор, который перестал наконец-то злиться; задумчивая Евдокия, у ног которой крутилась рябая кошка, и они: Дмитрий, Софья и Илька.

Прощание было светлым, но все равно грустным. Дмитрий видел, что Софья из последних сил сдерживает слезы, сжимает и разжимает ладонь с зажатым в ней кусочком серебра, прощальным подарком мастера Берга, а сам мастер Берг то и дело шмыгает носом, ссылаясь на приключившуюся с ним вдруг простуду. И даже Кайсы, с его кажущимся равнодушием, поглядывал на них как-то по-особенному тепло. Уж не он ли подарил Ильке маленький, специально под детскую руку сделанный нож? Нож лежал в тисненых кожаных ножнах и от взрослого отличался разве что размерами. Было видно, что Илька несказанно рад такому настоящему мужскому подарку. Но еще больше он радовался другому, тому, что совсем скоро ему предстояла встреча с мамой. Перед тем как отправиться в Пермь, они с Софьей собирались отвезти мальчика домой. Крюк был небольшой, а удовольствие от поездки – они все это знали – будет немалым. Илька уже сейчас в нетерпении пританцовывал на месте. И лишь одновременно строгий и любящий взгляд Евдокии заставлял его оставаться по-взрослому степенным.

Именно Евдокия прервала это затянувшееся прощание, сказала ласково:

– Ну все, дети, плывите уже. Пусть все у вас будет хорошо.

– Как соскучитесь, можете заглянуть в гости, – подал голос мастер Берг, а Кайсы лишь кивнул.

Снова обнялись, обменялись рукопожатиями, расцеловались, в суете погрузились в лодку, едва не прихватив с собой рябую кошку, замахали руками, отчаливая от берега. Они не знали, что ждет их впереди, но знали, что на этом неприветливом и страшном острове остались люди, которые всегда будут им рады, всегда помогут и никогда не предадут.

Дмитрий обернулся в самый последний раз, просто чтобы запомнить, какой он – Стражевой Камень. На возвышающемся над водой утесе стояла албасты. Откуда-то он знал, что зовут ее Кайна, и одиночество ее он вдруг почувствовал, как свое собственное. Не оттого ли прощально махнул рукой?

Албасты по имени Кайна улыбнулась в ответ совершенно обычной, человеческой улыбкой и соскользнула в воду, оставляя после себя веер искрящихся на солнце серебряных брызг…

Татьяна Корсакова

Проклятое наследство

© Корсакова Т., 2017

© Оформление ООО «Издательство „Э“», 2017

Из сна Августа выдернули безжалостно: острыми крючьями впились в грудь, потянули. Не открывая глаз, он взвыл, попытался одновременно и сесть, и вырвать крючья. В руках забилось что-то мягкое и пушистое, зашипело возмущенно. Рябая кошка, то ли внучка, то ли и вовсе правнучка той, самой первой, подаренной Анечкой, сердито зыркнула желтыми глазищами, шмыгнула под лежак и уже оттуда завыла утробно и замогильно. Откуда в этом тщедушном тельце брался такой мощный голос, понять Августу Бергу было не дано, как и то, что заставляет его мириться со скверным характером зверюги. Уж не албасты ли?

Албасты кошек любила. Всех, которые народились от той самой первой, рябой. И если бы Августу вздумалось от кошки избавиться, закончиться это могло бы очень скверно. За почти двадцать лет знакомства и сосуществования бок о бок они с албасты не то чтобы подружились – какая уж дружба с нежитью! – но притерлись, научились друг другу не мешать. Но Август знал: случись что, албасты предпочтет ему кошку.

– Да умолкни ты! – просипел он, заглядывая под лежак и одновременно пытаясь нашарить ботинок. – Что на тебя такое нашло?

– Не на нее нашло. – Привычно дохнуло холодом и сыростью, и из рассветного сумрака выступила албасты. – На остров. Нашествие… – Сказала и кончиком косы поманила затаившуюся кошку. – Если бы ты не пил, то знал бы.

Если бы не пил… Не получалось не пить. Пока Евдокия с ним оставалась, хорошо все было, расчудесно. Но Евдокия ушла, как Август ни умолял, как ни упрашивал.

– Нельзя мне, Август, тут долго. – Она гладила его по редким вихрам, и прикосновения ее прозрачных пальцев он чувствовал каждой клеточкой своего тела. – Заемная это жизнь, ты ведь понимаешь.

Он не понимал, не хотел ничего понимать.

– Я не справлюсь. – Своей ладонью он попытался накрыть ее ладони – не вышло. Да и раньше никогда не выходило. – Не выживу без тебя.

– Выживешь, не дури. – Голос ее сделался строгим, совсем как раньше, когда она была еще жива, когда он мог ее коснуться и почувствовать. – Ты сильный, я знаю. Ты только за мной не рвись, живи! Придет время – свидимся.

Вот только Август не хотел ни жить, ни дожидаться отведенного сроком времени, оттого и запил сразу, как только Евдокия ушла. Сначала пил с горя, потом от злости, что она его бросила, снова оставила одного, а потом просто по привычке. Пил, почти не хмелея, не теряя ни сил, ни памяти, понимая тщетность своих усилий. Кольцо Тайбека, то самое, за которое кто другой многим бы пожертвовал, не давало ему опуститься на самое дно, покончить с нынешним никчемным существованием. Приходили к