подданных Вашим, и даже в моем государстве, конечно, что-нибудь значит. Теперь отдано все на Ваше рассуждение, если Вы знаете какую шутку сыграли со мной враги в Шотландии, чтобы привести дела в совершенное для них состояние. Кто из нас поступил тут искреннее? Бог да судит мне и им, и да отвратит от сего острова достойное наказание до их дела. Уведомьте, что произошло нового в Шотландии. Клянусь пред всеми государями, что с моей стороны ничего не сделано тут к Вашему вреду, ни Вашего государства. Враги поздравили сына моего с титулом короля, уверяя, что бунт прекратится и все дела придут в порядок. Но значило ли сие отнять у него корону? Они, конечно, не желали, чтобы она была утверждена за ним и потому очень довольны, что он владеет оной по незаконной хитрости некоторых изменников и смертельных врагов всего нашего рода. Это ли значит воздавать за причиненные мне оскорбления тех изменников, которых я всегда прощала по моему состраданию? Но злодейская совесть не может никогда быть спокойна и безопасна, нося в себе страх и беспокойство. Забыть все прошедшее и совершенно примирить всех значит ли восстановить спокойствие государства. Враги столь же боятся мира, сколько, по-видимому, желают его. Итак, заметьте сие и примените к другой вещи, за справедливость сего отвечаю моей честью. Милостивая государыня, можно ли быть так слепой к хитростям врагов своих, чтобы они имели право требовать корону. И можете ли равнодушно смотреть на падение и гибель тех, которые так близки к Вашему сердцу и крови? Какая польза от того, что меня разлучают с сыном и Вами? Освободите меня из заключения, окажите природную Вашу благость, заставьте родственницу Вашу быть Вам только обязанной, явите мне сию милость прежде смерти, чтобы душа моя, видя все меж нами в порядке, освободясь от уз телесных, не вздыхала пред Богом о том, как худо здесь со мной поступали; напротив того, когда утвердится между нами согласие, она с радостью воспарит к Тому, которого да молю вершить Вам мои справедливые жалобы и стоны. Оставленная родственница Ваша, преданная Вам сестра Мария». Письмо это – квинтэссенция эпистолярных апелляций Стюарт, ее жалоб, просьб, требований, претензий – оставляет странное впечатление, странное и жалкое. Ибо всегда тяжело смотреть на то, как распадается личность сильная, ум ясный и высокий.

А в данном случае именно так. Даже если принять за версию, что послание это писано в минуту временного затемнения разума – временное не может зайти так глубоко (да к тому же в опровержение данной версии иные эпистолярии королевы Шотландии). Данное же письмо, если брать лишь его, абстрагируясь ото всех остальных, сумбурно, нелепо, хаотично. Начинается с попытки отстоять царственную гордость и говорить с Елизаветой как равная с равной – и тут же униженные мольбы. Причем Мария просит то об одном, то о другом: то о полной свободе, то о большей свободе внутри тюрьмы, не замечая уже несовместимости этих положений. А то она ничего не просит – ибо ждет лишь встречи с Творцом. И вновь просьбы. Причем такое впечатление, что, обращаясь с ними к Елизавете, Стюарт уже не верит в их осуществление. Это письмо, по сути, документ отчаяния человека, заживо погребенного, без надежды на свободу, человека, который еще просит о свободе, но уже знает, что ему никто ничего не сделает, но не просить он не может, ибо все же где-то там, в самой глубине души, молоточком стучит безумная надежда на великое чудо. Воистину тюрьма не для нежных (что в данном случае равносильно – слабых) духом.

И уж тем более она не удел прекрасной женщины, королевы, которая, казалось, самой судьбой была предназначена пленять коронованную Европу. Побудительной причиной этого послания отчаявшейся и сумрачной души послужил извечный материнский инстинкт – боязнь за своего ребенка, желание его защитить, спасти любой ценой, если потребуется – ценой унижений (к каковым можно без сомнения отнести признания в любви к королеве Англии, своему злейшему врагу). И разве могла Мария думать, выводя эти расшаркивания к Елизавете, что через три года она получит от своего сына, короля Якова VI, следующее письмо: «Милостивая государыня матушка, я получил Ваши письма, содержащие жалобы на последнего моего посланника в Вашем государстве. Касательно сего я скажу вообще, что он исполнил долг свой и препорученное. Относительно частных дел, на которые Вы жалуетесь, мне кажется, главная обида из них та, что он не просил о Вашей свободе, а последняя, что он разрушил предлагаемый союз. О производстве дел вместе с Вами: я никогда не читывал и не слыхивал, чтоб две особы могли производить дела свои вместе, когда один занимается о государственном благе, а другая, не выходя из заключения, ведет жизнь уединенную. Вы скажете, он не требовал Вашей свободы, но рассудите сами, что должно наперед сделать: восстановить ли согласие или без оного просить о чем? Касательно нарушения союза, Вы знаете, что он говорил тут правду. Если бы я иначе о сем объявил иностранным государям, то конечно бы солгал. Я всегда почитал Вас и буду почитать до гроба королевой-матерью, к чему побуждает меня сострадание и долг, а не страх оскорбить какого-нибудь иностранного государя, ибо если кто-нибудь из них будет сердиться на меня – то и я со своей стороны сделаю то же». Такова участь почти всех родителей – дети, вырастая, переступают через предков, стоящих на пути к их цели.

Яков VI. Неизвестный художник

И королевские дети не исключение, даже, наоборот, они скорее – печальное правило, ибо цель уж слишком ослепительно прекрасна. Но родителям от этого не легче, ибо многих из них начинает мучить запоздалое раскаяние, что их нежное, доброе чадо слишком быстро и уверенно стало властным, циничным владыкой, который, походя готов разбить сердце не только отцу с матерью, но и многие и многие сердца своих подданных, того земного сора, на котором цветет его величие. А ведь Яков не мог не знать, что нынешнее его королевское величие и достоинство следствие движения многих сил, включая и его мать, королеву Марию, которая менее чем за четыре года до этого – 10 октября 1581 г. – писала королеве Елизавете. И здесь судьба сына заставила Стюарт взяться за перо, и здесь эта же причина пробудила и активизировала ее природу, королевскую природу, смиряющуюся со смертью, но не с оскорблением, к которому относит она и невыполнение своих просьб: «Милостивая государыня сестрица! Король брат мой и королева