Менолли набрала воздуха, как ей было показано, и снова выдохнула: она по-прежнему не знала, что петь.

– Клянусь холдом, который нас защищает, – он воздел глаза и руки, как будто искал утешения у бесплотного воздуха, – эта девица сведет меня с ума… Пой же, Менолли, пой!

Менолли с радостью запела бы, но перед тем, как начать, ей хотелось столько сказать, а если нельзя, то хотя бы подумать, что же лучше спеть.

Она снова быстро вдохнула, почувствовала, что сидя петь неудобно, встала, не спрашивая разрешения, и начала ту же песню, которую утром пели школяры. Сначала у нее мелькнула мысль: сейчас я ему покажу, что не он один умеет наполнять воздух оглушительными звуками, но потом, вспомнив брошенный вскользь совет Петирона, она передумала и постаралась петь не столько громко, сколько выразительно.

Шонегар внимательно глядел на нее.

Вот последняя нота замерла вдали – как будто певец закончил песню и ушел, и Менолли без сил рухнула на табурет. Ее трясло. Как только она перестала петь, вернулась тупая, дергающая боль в ногах.

Мастер Шонегар продолжал сидеть молча, его многочисленные подбородки опустились на грудь. Потом, так и не шевельнув пальцем, он откинулся назад и пристально взглянул на девочку из-под кустистых темных бровей.

– Так, говоришь, Петирон никогда не учил тебя пользоваться голосом?

– Так, как вы, – нет. – Для наглядности Менолли прижала ладони к плоскому животу. – Он всегда говорил, что петь нужно сердцем и нутром. Я могу петь еще громче, – на всякий случай добавила она, опасаясь, что не угодила Шонегару.

Он только рукой махнул:

– Невелика хитрость. Орать любой дурак умеет. Даже наш Камо. А вот петь он не может.

– Петирон часто говорил: если петь громко, то слышен только шум, а не голос и не сама песня.

– Да ну? Это он тебе сказал? Мои слова! Мои собственные слова! Значит, все-таки он меня слушал, – отметил Шонегар и тихо добавил, обращаясь к самому себе: – Петирон был достаточно умен, чтобы понимать пределы своих возможностей.

Менолли промолчала, но все в ней вознегодовало. Зато с оконного карниза послышалось шипение Красотки; Крепыш с Нырком вторили ей со своих мест. Мастер Шонегар поднял голову и с легким недоумением воззрился на файров.

– Вот оно что! – Он перевел взгляд на Менолли. – Эти прелестные создания выражают чувства своей хозяйки? А ты любила Петирона и не желаешь слушать о нем ничего дурного? – Он слегка подался вперед и погрозил ей пальцем. – Запомни, бегунья Менолли: у каждого из нас есть свой предел, и мудр тот, кто его осознает. Вот что я имел в виду, – он снова откинулся в кресле, – совершенно не желая обидеть покойного Петирона. Для меня это похвала. – Он склонил голову набок. – А для тебя – большая удача. Петирону хватило разума не портить твой голос, а подождать, пока твоим вокальным образованием займусь я. Так, шлифуя и доводя до совершенства то, что заложено самой природой, мы получим…

Левая бровь мастера Шонегара, изогнувшись, поползла вверх, правая же оставалась неподвижной; зачарованная столь искусной мимикой, Менолли не спускала с него глаз.

– …получим хорошо поставленный, безупречный певческий голос. – Мастер громко выдохнул.

Тут до Менолли наконец дошел смысл слов мастера, не затуманенный его мимическими упражнениями.

– Вы хотите сказать, что я могу петь?

– Петь может любой дурак на Перне, – небрежно бросил Шонегар. – И вообще, хватит разговоров. Я устал. – Он отмахнулся от нее, как от назойливого насекомого. – И этих сладкоголосых проныр тоже забирай с собой. Хватит с меня их злобных взглядов и немузыкальных воплей.

– В следующий раз я позабочусь, чтобы они…

– Остались за дверью? Нет, – брови Шонегара стремительно вздернулись, – бери их с собой. Похоже, они учатся на примере. Так что придется тебе показывать им хороший пример. – Лицо его омрачилось какой-то мыслью, потом на нем расплылась улыбка. – А теперь ступай, Менолли. Ступай. Все это невероятно утомило меня.

С этими словами он оперся локтем о письменный стол, да так тяжело, что тот накренился. Уронив голову на ладонь, мастер без малейшей паузы оглушительно захрапел. Менолли опешила – она и не предполагала, что можно заснуть так быстро. Тем не менее, повинуясь приказу, она поманила за собой файров и бесшумно вышла.

Глава 4

Арфист, твоя песня печально звучит,

А прежде ей каждый был рад.

Твои руки дрожат, и голос дрожит.

Почему ты отводишь взгляд?

Менолли с радостью свернулась бы где-нибудь клубочком и уснула, но Красотка начала тихонько курлыкать. «Кажется, Сильвина обещала, что им будут собирать остатки еды», – вспомнила девочка и направилась через двор к кухне. В царившей там кутерьме ей долго не удавалось обнаружить ни Сильвины, ни Камо. Наконец она увидела, как дурачок, ковыляя, вышел из кладовой; обеими руками он бережно прижимал к себе огромный круг сыра. Увидев девочку, Камо радостно осклабился и опустил сыр на единственное незанятое место, остававшееся на кухонном столе.

– Камо – кормить милашек? Камо – кормить?

– Будь умником, Камо, закончи сначала с сыром, – велела женщина, которую, как припомнила Менолли, звали Абуна.

– Камо должен кормить, – заявил дурачок и, схватив первую попавшуюся миску, бесцеремонно вывалил ее содержимое прямо на стол, а потом зашагал по направлению к кладовой.

– Камо! Вернись сейчас же и займись сыром!

Менолли уже и сама пожалела о том, что явилась на кухню, и тут ее заметила Абуна.

– Так вот кто всему виной! Ну да ладно – все равно от него теперь не будет никакого прока, пока он не поможет тебе накормить твоих зверюшек. Только держи их подальше от кухни!

– Хорошо, Абуна. Извини, что я тебе помешала…

– Еще бы – устроить такой тарарам в самый разгар приготовления к ужину…

– Камо – кормить милашек? Камо – кормить милашек?

Дурачок уже со всех ног бежал обратно, роняя на пол кусочки мяса из переполненной миски.

– Только не в кухне, Камо! Ступай вон отсюда. Ступай, тебе говорят. А ты, девочка, пришли его обратно, когда они поедят, ладно? Одно из немногих доступных ему дел – это управляться с сыром.

Менолли кивнула Абуне и, улыбнувшись Камо, повела его из кухни вверх по ступенькам во двор. Красотка с компанией сразу же набросились на них. Обе Тетушки с Дядюшкой снова уселись на плечи Камо. Лицо дурачка светилось восторгом, он стоял, боясь шелохнуться, – видимо, опасаясь, как бы его движения не спугнули дорогих гостей. Остальные файры тоже то и дело подлетали к нему, чтобы схватить кусочек,