недавно умершем сыне Октавии, его мать упала в обморок и едва смогла прийти в себя.[525] Эта тема стала чрезвычайно популярной у художников XVIII–XIX веков – отчасти потому, что отражала способность искусства трогать зрителя и от мастера требовалось передать воздействие поэзии средствами живописи. Именно это изобразила Анжелика Кауфман (одна из немногих художниц, которых я могу здесь выделить) в своей милой, приземленной версии этой сцены, написанной в 1788 году, – «Вергилий, читающий „Энеиду“ Августу и Октавии» (Рис. 7.12). Октавия потеряла сознание; Вергилий, что вполне объяснимо, встревожен произведенным эффектом; Август выглядит потрясенным, но не знает, что делать, зато две расторопные служанки – одна из которых бросает в сторону поэта укоризненный взгляд, мол, «что ты наделал» – хлопочут над пострадавшей.[526]

7.12. На картине Анжелики Кауфман «Вергилий, читающий „Энеиду“ Августу и Октавии» (1788 г., более 1,5 м в ширину) главными персонажами являются женщины. Они изображены в центре полотна; две служанки поддерживают Октавию, потерявшую сознание при упоминании о ее умершем сыне; император и поэт «отодвинуты» в стороны.

Впрочем, другие художники придавали этому сюжету гораздо более зловещий оттенок. Так, Жан Огюст Доминик Энгр, который за полвека создал на эту тему три картины и не менее сотни рисунков, внес важное дополнение в состав персонажей.[527] В Риме ходили слухи, что к смерти Марцелла была причастна Ливия, опасавшаяся, что тот станет соперником ее сына Тиберия в борьбе за право стать наследником Августа. Поэтому, начиная с 1810-х годов, Энгр заменял на своих картинах чутких служанок Кауфман элегантной, зрелой и пугающе холодной Ливией, которая не упоминалась в античном рассказе об этом случае (Рис. 7.13). Ее поведение выдает вину. Ее жест – всего лишь формальная реакция на обморок Октавии, а в двух вариантах она и вовсе смотрит вдаль, словно происходящее ее вообще не трогает или она размышляет о более важных вещах. На последней картине 1864 года, выполненной по гравюре, доминирует статуя Марцелла; двое пожилых придворных (присутствующих и в более ранней версии) перешептываются в углу с понимающим видом, а служанка в ужасе воздевает руки – как мог бы сделать любой чистосердечный зритель, правильно прочитавший эту сцену.

7.13. С начала XIX в. по 1864 г. Жан Огюст Доминик Энгр неоднократно возвращался к сюжету, как Вергилий читает свою поэму императорской семье, варьируя форматы и размер произведений. Присутствие Ливии, которая, как говорили, причастна к смерти сына Октавии Марцелла, придает им зловещий оттенок. (а) Самая большая версия (3×3 м) написана около 1812 г.: Август обнимает сестру, а Ливия смотрит на них. (b) Уменьшенный вариант (1,5 м) 1819 г. сосредоточивает внимание на трех главных фигурах. (c) Небольшое полотно (60×50 см) 1864 г. повторяет композицию более ранней гравюры: центром композиции является статуя Марцелла, а слева служанка, фигура которой наполовину обрезана, отшатывается, глядя на эту сцену.

Здесь Энгр ловко обыгрывает два стереотипа о женщинах из императорской семьи: невинная жертва – и смертоносная власть, стоящая за троном. Но этим живописец не ограничивается. Он указывает еще на одно страшное обличье единовластия, более низменное, нежели грубый разврат на картине Кутюра. В воссозданной Энгром сцене, которая на первый взгляд может показаться бытовой зарисовкой (ушедшей недалеко от «викторианцев в тогах»), присутствует весьма неуютная версия порока. Перед нами римский императорский двор, где больше не действуют нормы человечности: убийца холодно касается матери своей жертвы, а расстроенной выглядит только служанка.

Агриппины

Однако самые убедительные и тревожные размышления о римском дворе и императорской семье проявляются в художественных образах двух Агриппин – матери и дочери. Они были ключевыми фигурами в передаче императорской власти от начала и до конца первой династии. Агриппина Старшая – дочь Юлии, единственного родного ребенка Октавиана Августа, которого родила императору его вторая жена Скрибония. Агриппина оказалась единственной из внуков и внучек императора, кто в момент смерти Августа в 14 году оставался жив и находился не в ссылке. Ее дочь Агриппина Младшая стала последней женой императора Клавдия и матерью Нерона, последнего императора из династии Юлиев-Клавдиев. Как показал печальный опыт Мадам Матери, различить их бывало трудно – и не только современным зрителям, но, полагаю, и древним тоже. Одну Агриппину – многострадальную вдову Германика – можно спутать с ее коварной и кровожадной дочерью.[528]

Альма-Тадема – лишь один из множества художников, обращавшихся к жизни Агриппины Старшей. С XVIII века основной темой стало ее возвращение из Сирии домой с прахом мужа. В результате статуи женщины с прикрытым лицом и урной в руках усеивали парки и галереи Европы, причем еще в XVIII веке отмечали тенденцию видеть Агриппину в любой статуе римской женщины[529]. А живопись отражала всевозможные стороны этого сюжета. Например, Бенджамин Уэст в 1760-е годы, всего за несколько лет до создания «Смерти генерала Вольфа», запечатлел миг ее появления на итальянской земле как ритуальное и героическое событие, буквально высветив благородную героиню, прижимающую к груди урну, словно ребенка (Рис. 7.14).[530] Полвека спустя Уильям Тёрнер выбрал тот же сюжет, однако на его полотне Агриппина и ее дети – едва заметная группа на берегу Тибра, затерявшаяся на фоне колоссальных памятников Древнего Рима. Изначально эта картина задумывалась как парная к полотну с современными руинами города – более чем явный намек на то, что трагедия Агриппины стала началом падения Рима.[531]

7.14. Монументальное полотно Бенджамина Уэста (1768 г., ширина 2,5 м) «Агриппина высаживается в Брундизии с прахом Германика». Агриппина с останками мужа, ее дети и свита только что прибыли в порт Брундизий в Италии. Эта блеклая, но залитая светом группа находится в центре композиции, и люди стекаются, чтобы посмотреть, выразить восхищение и погоревать вместе с ними.

Воссозданы и другие эпизоды ее жизни. В XVII веке Никола Пуссен изобразил, как она скорбит у смертного одра Германика, а рядом молодой Калигула – одновременно и угроза, и надежда на будущее.[532] В 1762 году этот сюжет предложили молодым французским скульпторам, претендовавшим на Римскую премию[533]. Существуют и неприятно прозаичные изображения Средних веков, по духу недалеко ушедшие от «юмора» тех римлян XVII века, которые сделали надпись на постаменте ее надгробия. На одном из них несчастную ссыльную женщину приближенные Тиберия – в средневековых одеждах – насильно кормят, чтобы предотвратить ее мученическую смерть (Рис. 7.15).

7.15. Ксилография конца XV в. из немецкого