ярко выраженные проблемы обнаруживаются столетием раньше в сборнике Андреа Фульвио Illustrium imagines, где краткие биографии знаменитых римлян, как мужчин, так и женщин, сопровождаются портретами в нумизматическом стиле. История жизни Коссуции (девушки, которая, возможно, была супругой молодого Юлия Цезаря и тем самым оттеснила Помпею на третье место в списке его жен[515]) изложена в одной фразе, но ее изображение отсутствует. В двух других случаях имеется портрет, но нет биографии: Plaudilla – это, вероятно, Фульвия Плавцилла, супруга императора Каракаллы, правившего в начале III века, а Antonia – возможно, Антония, племянница императора Августа[516]. Не исключено, что Фульвио оставлял место пустым, когда не располагал надежным источником – и таким образом намекал на свою научную добросовестность, а может быть, возбуждал интерес к поиску недостающих экземпляров и завершению коллекции. Однако вряд ли можно считать случайностью тот факт, что все пробелы относятся только к женщинам. Примечательно, что в более поздней, нелегальной версии книги Фульвио вместо пропуска обнаруживается портрет «Коссуции». Однако он не имеет никакого отношения к Коссуции: на самом деле это феминизированный портрет императора Клавдия, позаимствованный для этой цели – намеренно или по неведению. Мужчина здесь буквально подменяет женщину.[517]

Мастера Нового времени не сумели создать системную и достоверную женскую версию двенадцати цезарей. Но, несмотря на пробелы, неопределенности и проблемы с идентификацией (а может быть, отчасти даже благодаря им), художники Запада еще в Средние века с удовольствием воссоздавали яркие истории о силе и бессилии этих женщин. Подобно Альма-Тадеме, изобразившему Агриппину с прахом мужа, они использовали и приукрашивали исторические анекдоты, сатиры и сплетни, чтобы обнажить испорченность империи и трагедии ее ни в чем не повинных жертв. Они создали блестящие, хотя и пугающие произведения, отражающие механизмы римской автократии сквозь призму женских судеб, хотя нередко с налетом женоненавистничества. Их императрицы предстают в разных обличьях – от сексуальных хищниц до безупречных героинь.

Яркую попытку переосмыслить имперские пороки предпринял в конце XIX века английский художник Обри Бёрдслей, представив Мессалину в образе блудницы. На одном из рисунков этой серии императрица выходит в ночь, ее черная накидка сливается с темнотой, а наше внимание приковано к шляпе с перьями, дерзкой розовой юбке и обнаженной груди – Бёрдслей отсылает здесь к одному римскому сатирику, упомянувшему ее «золотые соски» (Рис. 7.9).[518] Подобный образ приводит в замешательство и слегка озадачивает. Неужели Мессалина собирается провести ночь в борделе, а ее взгляд – мрачный, как и у зловещей компаньонки, – намекает на упорное стремление к плотским утехам? Или она возвращается домой во дворец рогоносца Клавдия, разочарованная тем, что осталась неудовлетворенной? В любом случае, это картина опасной сексуальной всеядности в высшем свете, одновременно выставляющая на посмешище и ненасытную женщину, и – косвенным образом – неадекватного и унижаемого мужа.[519]

7.9. Рисунок Обри Бёрдслея (1895 г., ок. 30 см) показывает Мессалину и ее компаньонку (служанку или рабыню) во время ночной прогулки. Компаньонка скрыта в темноте, а все внимание сосредоточено на юбке и груди императрицы.

Бёрдслей обращается к давней традиции изображения таких необузданных Мессалин на языке стиля модерн, отразившего очередную эпоху декаданса[520]. Эту императрицу особенно любили Джеймс Гилрей и другие английские карикатуристы XVIII века, для которых она служила удобным символом гротескного сексуального желания в женщине. Признаться, порой ее трудно разглядеть. На злой сатирической гравюре Гилрея, высмеивающей леди Стратмор за прелюбодеяние со слугами, пьянство, пренебрежение детьми и уход от мужа (разумеется, у этой истории имелась и другая сторона), на заднем плане висит портрет Мессалины.[521] Более показательна ее роль в издевательской карикатуре на еще более известную прелюбодейку – леди Эмму Гамильтон. Комично тучная леди в ночной рубашке в отчаянии наблюдает из окна спальни, как флот лорда Нельсона отплывает во Францию, в то время как ее пожилой муж в неведении спит в кровати позади нее (Рис. 7.10).[522] На полу перед ней разбросаны предметы из ценной коллекции древностей сэра Уильяма Гамильтона. Художник поместил среди них голову так называемой Мессалины, окружив ее сломанным фаллосом (имеющим ноги и хвост), и обнаженной Венерой, причем императрица заглядывает в промежность богини. И снова возникают каверзные вопросы, над чем именно мы смеемся, кто здесь глупее: Эмма Гамильтон, ее муж или ее любовник Нельсон? В тех, кто знает историю Мессалины, ее изображение (как и портрет Вителлия на картине Кутюра «Римляне эпохи упадка») вселяет уверенность в том, что разнузданности, которую она олицетворяет, придет конец. Именно это мы наблюдаем в жестокой сцене, написанной художником, который сделал смерть исторических персонажей чем-то вроде своей специализации: Мессалину убили слуги ее мужа в саду развлечений[523], расправившись с ней, по выражению античного автора, как с «садовым мусором» (Рис. 7.11).[524]

7.10. Карикатура Джеймса Гилрея (1801 г.) высмеивает Эмму Гамильтон (любовницу лорда Нельсона). Она наблюдает за отплытием флота Нельсона. На полу между фаллосом и Венерой стоит голова Мессалины из коллекции древностей ее мужа. Эту (неприятную) шутку дополняет название: «Дидона в отчаянии!», которое отсылает к истории карфагенской царицы из античного мифа, покончившей с собой, когда «герой» Эней покинул ее и уплыл навстречу своей судьбе.

7.11. «Смерть Мессалины» – большое (ширина почти 2 м) полотно Жоржа Антуана Рошгросса, написанное в 1916 г. Солдат схватил Мессалину в алом платье; слева – мать императрицы, ранее пытавшаяся убедить дочь с честью покончить с собой, не может смотреть на эту сцену.

Ключевое выражение тут, конечно, «для тех, кто знает историю». Большинство из нас незнакомы с сюжетами, лежащими в основе подобных изображений, равно как и с более загадочными преданиями Ветхого Завета (возможно, они никогда не входили в число общеизвестных историй). Однако достаточно декодировать их, и вы видите, как художники использовали и ловко адаптировали древние тексты, чтобы поразмышлять о роли женщин в иерархии власти – и показать испорченность домашнего очага в империи. Внимательное сравнение различных версий демонстрирует, как даже крошечные сдвиги в контексте, фокусе или составе персонажей порождают существенно различающиеся интерпретации.

На удивление популярная история о встрече римского поэта Вергилия с Августом и его сестрой Октавией взята из довольно заурядной биографии поэта, написанной в IV веке (через много лет после его смерти) и основанной на неизвестных источниках. Она повествует о том, как Вергилий отправился во дворец, чтобы прочитать императору отрывки из своей эпической поэмы «Энеида». Однако чтение пришлось прервать: когда поэт дошел до той части поэмы, где говорилось о Марцелле,