— Куда мы поедем? — спросила я.

Он выдохнул с облегчением.

— Есть одно место. На Северном побережье, у самого моря. Там старый дом, который принадлежал ещё моему деду. Никто о нём не знает, он не числится в документах. Мы сможем переждать там, пока всё уляжется. А потом… потом решим.

— А документы? — Катарина повернулась к нам. — То, что мы нашли?

Рихард поднялся, подошёл к ящику, который мы привезли, и достал верхние листы.

— Сделаем копии. Одни спрячем здесь, в надёжном месте. Другие возьмём с собой. Если Блэквуд начнёт охоту, у нас будет рычаг давления. Если нет… когда-нибудь они всё равно всплывут.

Катарина долго смотрела на него, потом кивнула.

Глава 50

«Островки спокойствия»

После недели, проведённой в дороге, после ухабистых просёлочных дорог и дешёвых придорожных гостиниц, этот дом казался миражом, старым, потрескавшимся от времени, но настоящим.

— Ну, вот мы и на месте, — Рихард спрыгнул, помог мне спуститься. — Как ты? Устала?

— Есть немного, — призналась я, прижимая руку к животу. За эту неделю я научилась постоянно его касаться, маленькая привычка, которая успокаивала и напоминала, что мы не одни. — Но это приятная усталость.

Катарина осталась в городе. Мы уговаривали её ехать с нами, но она только покачала головой.

— Кто-то должен присматривать за домом и делать вид, что вы просто уехали в небольшое путешествие, — сказала она на прощание. — Я справлюсь. И если что-то узнаю, дам знать.

Рихард долго сжимал её в объятиях, и я видела, как в его глазах блестят слёзы, которые он так и не позволил себе пролить.

— Береги себя, сестрёнка.

— Ты тоже. И их береги, — она кивнула на меня.

А теперь мы стояли перед домом, которому предстояло стать нашим убежищем. Дом был старым, но крепким, сложенный из серого камня, с высокой черепичной крышей и большими окнами, выходящими прямо на море.

— Ну что, хозяйка, — Рихард подхватил меня на руки, — внесу тебя в наш новый дом по всем правилам?

— Рихард! — я рассмеялась, обвивая его шею руками. — Тут же порог! Споткнёшься!

— Никогда, — серьёзно ответил он, переступая через порог. — С тобой на руках, никогда.

Он нёс меня через пустые комнаты, и я смотрела по сторонам, уже представляя, как расставим мебель, как повесим шторы, как будем сидеть у камина долгими зимними вечерами.

— Нравится? — спросил он, опуская меня на пол в самой большой комнате, видимо, будущей гостиной.

— Очень, — честно ответила я. — Здесь пахнет морем, это успокаивает.

— И пылью, — усмехнулся он. — Придётся хорошенько убраться.

— Ничего, справимся.

Первые дни пролетели в хлопотах. Мы мыли окна, вытряхивали старые ковры, переставляли мебель, которую нашли на чердаке, старую, но крепкую, сделанную на совесть. Рихард чинил скрипучие половицы, а я готовила незамысловатые обеды на древней плите, которая, к моему удивлению, работала.

К концу недели дом начал обретать черты жилья. В гостиной появились кресла, накрытые пледами, на подоконниках, свечи в старых подсвечниках, на кухне, запах свежего хлеба и травяного чая.

Мы жили в каком-то сладком забытьи, отгородившись от всего мира. Ни газет, ни писем, ни вестей из столицы. Только море, только небо, только мы двое, и маленькая жизнь, которая росла внутри меня.

— Элиза, — позвал Рихард однажды утром, когда я разбирала очередную коробку с какой-то старой рухлядью. — Иди сюда.

Я прошла за ним на второй этаж, в комнату, которую мы пока не трогали. Она была меньше остальных, с двумя окнами, выходящими на восток, туда, где вставало солнце.

— Смотри, — он взял меня за руку и ввёл внутрь. — Здесь будет детская.

У меня перехватило дыхание. Я представила, нет, я увидела эту комнату другой: светлые стены, деревянная кроватка с балдахином, мягкий ковёр на полу, игрушки на полках. И маленькое существо, наше с ним дитя, которое будет делать первые шаги именно здесь.

— Каким ты его видишь? — прошептала я.

— Нашего ребёнка? — он задумался, и его лицо стало таким мягким, каким я его ещё не видела. — Я вижу его… или её, с твоими глазами. Твоей улыбкой. Твоей добротой. А характер, пусть будет мой. Чтобы мог постоять за себя.

— Жёсткий характер? — улыбнулась я.

— Упрямый, — поправил он. — Или как у матери, чтобы никогда не сдавался.

Я рассмеялась и ткнула его в бок.

— Я тоже упрямая?

— Ты, да. И это прекрасно.

Мы стояли посреди пустой комнаты, обнявшись, и я чувствовала, как его руки скользят по моей спине, прижимая ближе.

— А какой ремонт мы здесь сделаем? — спросила я, когда тишина стала слишком тёплой.

— Что ты хочешь?

— Я хочу, чтобы было светло. Много света. И чтобы кроватка стояла так, чтобы солнце будило ребёнка по утрам. — Я показывала руками, уже представляя. — И ковёр, мягкий, пушистый, чтобы можно было ползать. И полки с книгами, низко, чтобы сам мог достать. И…

— И? — он смотрел на меня с такой любовью, что у меня сердце зашлось.

— И чтобы ты сделал колыбель своими руками, — выдохнула я. — Как твой дед делал для твоего отца.

Он улыбнулся.

— Откуда ты знаешь про колыбель?

— Твоя сестра рассказала.

— Ладно. — Он коснулся губами моего виска. — Я сделаю. Самую лучшую колыбель. Для нашего малыша.

Мы ещё долго стояли так, обнимаясь, а потом он вдруг подхватил меня на руки и понёс вниз.

— Рихард! — я рассмеялась. — Ты куда?

— В гостиную, — ответил он, и в его глазах горел тот самый огонь, от которого у меня всегда подкашивались колени. — Я слишком долго ждал, чтобы остаться с тобой наедине по-настоящему. Без спешки, без страха, без всего этого.

— А вещи? — слабо запротестовала я. — Коробки?

— Подождут.

В гостиной горел камин, Рихард разжёг его ещё утром, и теперь огонь весело потрескивал, отбрасывая пляшущие тени на стены. Он опустил меня на мягкий ковёр прямо перед камином и навис сверху, опираясь на руки.

— Я люблю тебя, — сказал он просто. — Каждую минуту каждого дня. И сегодня я хочу доказать это тебе.

Я потянулась к нему, притягивая за шею, и наши губы встретились в поцелуе, медленном, тягучем, полном всей той нежности, что накопилась за эти дни хлопот и забот.

Его руки уже расстёгивали пуговицы на моей рубашке, а мои пальцы запутались в его волосах. Мы целовались жадно, словно пытаясь наверстать все те часы, что провели за работой, а не в объятиях друг друга.

Его губы скользили по моей коже, оставляя за собой дорожку из мурашек. Он знал каждое моё чувствительное место, и пользовался этим безжалостно. Шея, ключицы, мочка уха, везде, где его поцелуи заставляли меня выгибаться