плотника тащили стопку досок, в тенечке раскладывался дед Гар, корзинки на спину у которого внезапно начали пользоваться огромной популярностью, и он стал продавать по три-пять штук в день, зарабатывая с внуком больше, чем сыновья. Мимо вышел дед Тамой, поздоровался с Гаром и пошёл в сторону ручья через дорогу — смотреть там глину.

Да, мы опять потратили все деньги, но зато было заметно, как оживала таверна, наполнялась приятной деловой суетой. С этими приятными мыслями я и пошёл завтракать.

Глава пятнадцатая

Как воюют шеф-повары придорожных таверн

Утро выдалось хмурым, но сухим. Дорога возле таверны за ночь немного подсохла, и я с надеждой поглядывал на небо, но по тучам было непонятно, собираются они или расползаются.

Плотники уже стучали молотками, перегораживая сарай на комнаты, Горста со Ставром возились в кузне, приводя ее в рабочий вид, женщины на кухне осваивались под постоянный, поучающий бубнеж Маши. На всю таверну пахло свежевыпеченным хлебом.

Я наводил порядок за стойкой, когда услышал шум у входа. Выглянув наружу, увидел, как Ивер, показушно небрежно опираясь плечом о косяк, загораживает дорогу тощему мужику в заплатанной рубахе. Ладонь — на рукояти ножа. Не угроза, привычка перед тем, кого считает опасным или не стоящим доверия.

Я узнал его сразу. Дряблое лицо, вечно небритое, мутноватые глаза, которые всегда бегали куда-то по сторонам, словно высматривая, что плохо лежит.

Хмырь. Так в деревне за спиной называли Горына — мужика лет сорока, привычно помятого, с постоянно небритой физиономией и вечно красными глазами. Славился он недобрым нравом: любитель выпить, подраться, инструмент мог взять «на время» и не вернуть. Зимой уезжал якобы на заработки, но ходили слухи, что к бандам прибивался. Нормальные мужики с ним дел не водили, но и в открытую не ссорились — себе дороже.

— Я к тебе, Ивер, — сказал Горын, отступая на шаг. Голос у него был сиплый, с похмелья или от страха — непонятно. — Разговор есть. Про вас. Важный. Не на сухую.

Ивер выждал три удара сердца. Потом кивнул и посторонился.

Хмырь сел на лавку, но не расслабился. Спина прямая, взгляд в пол. Я принес кружку эля и встал рядом с дядей, уверенный, что сейчас погонит. Но нет, глянул хмуро, но промолчал.

Горын выпил эль залпом, вытер рот рукавом и оглянулся по сторонам, словно проверяя, не подслушивает ли кто, потом наклонился, чтобы быть на ладонь ближе, и заговорил, быстро и сбивчиво понизив голос:

— Третьего дня приезжал к нам в деревню один. Одет хорошо, конь дорогой. Спрашивал про меня. Сказали, где живу. Пришёл, — он сглотнул. — Лицо приятное, но глаза — как у щуки. Спросил, не хочу ли подзаработать.

— Что можешь про него рассказать? — спросил Ивер, о чём-то догадываясь.

— А что могу рассказать? — пожал плечами. — Разговор у него барский, вежливый до тошноты, но с презрением и угрозой. Спрашивал, не хочу ли я заработать. И не намекал даже — прямо сказал: помочь нужно по одному делу. С таверной связанному. Деньги обещал — целых пять империалов. Мне, понимаешь? Мне. За одну ночь. Я сразу понял — не к добру. А! Знак вот такой вот на груди был, только он его плащом закрывал.

Мужик изобразил пальцами нечто, что Ивер сразу опознал.

— Приказчик Хорда, — пробормотал Ивер. — И что он в конце предложил-то?

И тут я заметил то, чего не видел раньше: в глазах Горына не было обычной пьяной мути. Только страх. Чистый, неподдельный страх, который он старался скрыть, но выходило плохо.

— Ивер, когда предлагают пять империалов за ночь — явно не ждут от тебя увести козу со двора соседки. Я, конечно, не образец для подражания. Люблю выпить, кулаки почесать, да и вообще… Но такое — не моё. Не имею привычки гадить там, где живу. — Он хотел было плюнуть, но посмотрел на чистый пол, кулак дяди и передумал. — Короче, я ему отказал. Он поругался за потраченное время и уехал. А я подумал — предупредить надо. Но вы в город уехали, вот я спустя только два дня и пришёл.

— Дурак, — наконец выдохнул дядя. — Надо было соглашаться.

— Чего⁈ — Горын отшатнулся так, что лавка скрипнула.

— Соглашаться, говорю. Узнать подробности. На что нанимали, когда, сколько людей ещё будет. А потом прийти к нам.

— Даже в голову не пришло, к счастью. Ты его глаза не видел. Да задай я ему хоть один вопрос, а потом откажи… Меня ж даже искать не станут. Просто сгнию в овраге, и никто не вспомнит. Я сказал, что хотел. Теперь ваша очередь думать.

Он развернулся и зашагал к выходу, не оглядываясь.

Ивер не стал его удерживать. Только когда дверь за Хмырём закрылась, произнёс, ни к кому не обращаясь:

— Да, уж… тут есть над чем подумать. Ставр, а ты чего там?

Из коридора вышел слепой стражник с голым торсом и полотенцем на плечах и усмехнулся.

— Да слышу беседы какие-то задушевные, думаю, не буду мешать, по службе знаю, как такая публика может из-за неверного слова замкнуться и самое важное не сказать.

Я пошёл дальше работать, а дядя со Ставром зацепились языками, обсуждая тему с лиером Хордом.

После обеда, когда гости разъехались и во дворе стало тихо, и солнце наконец всё же немного разогнало тучи и стало хоть по чуть-чуть подсушивать грязь вокруг, из леса вышел Ирлакамаль. Я уже почти привык к его бесшумному появлению, но всё равно вздрогнул, когда он возник у плетня, словно соткался из теней. Оборотень дождался, пока я позову Машу и Ивера, и, получив приглашение, шагнул во двор, огляделся, принюхался. Мне просто кивнул, перевёл взгляд на Ивера и чуть склонил голову — то ли приветствие, то ли признание старшинства. Дядя ответил тем же жестом.

— Я пришёл за ответом, маленькая госпожа, — сказал Ирлакамаль, подходя к Маше и склоняя голову. В его голосе не было торопливости, но и нетерпение чувствовалось.

— Пойдём внутрь, — махнула головой льера. — Не будем же мы на улице считать? Вес, принесёшь?

Я сбегал в комнату отца, достал из-за балки два мешочка. Тяжёлые, увесистые.

— Я первый раз в человеческом жилище, — внезапно признался Ирлакамаль. — Думал, тут будет грязно и неприятно пахнуть. Рад, что ошибся.

Я почувствовал, что краснею. Пару недель так и