– Мой хозяин ждет вас на пару слов.

Публика так и не узнала, кто это был, но Гао, резко изменившись в лице и не имея даже времени попрощаться, быстро-быстро убежал. Юноша, конечно, оказался его женой, Цзян-чэн, а слугой его же прислуга.

Теперь он пошел за ней домой, лег и покорно подставил себя под удары плети и палки.

С этих пор она стала его держать еще строже, и даже простые визиты к ним по случаю траура или радостных событий совершенно прекратились.

Приехал окружной экзаменатор и открыл сессию. Гао за неверное понимание канонического текста был из кандидатов разжалован в низшую степень.

Однажды он о чем-то заговорил со служанкой. Жена, заподозрив его в связи с ней, схватила винный жбан, надела ей на голову и давай по нему колотить. Затем связала мужа с ней вместе, взяла вышивальные ножницы, отрезала у них на животе по куску мяса и пересадила от одного к другому. Затем развязала их и велела каждому сделать перевязку самому. Говорят, что прошло больше месяца, прежде чем заплаты срослись с живым телом в одно целое.

Бывало, она голыми ногами топчет блин, бросит в грязь и велит мужу подобрать и съесть. И такие шутки выделывала с ним на каждом шагу.

Мать Гао, случайно придя к ним ради сына и увидя, как он высох и изможден, вернулась домой и стала горько рыдать, ища смерти. Ночью она увидела во сне какого-то старца.

«Не надо мучиться и горевать, – заявил он ей. – Это все дела их предыдущей жизни. Цзян-чэн на самом деле долговечная мышь, которую кормил покойный хэшан Цзин Е, а господин Гао, твой сын, был в своей первой жизни ученым. Однажды он случайно заехал в храм и нечаянно раздавил мышь. И вот теперь она ему мстит. Человеческой силе здесь нечего делать. Ты вставай теперь пораньше и сердцем, полным веры и благоговения, читай священные слова молитвы к Гуань-инь[205]. Читай их по сто раз, и по молитве твоей будет тебе воздаяние!»

Старуха проснулась и рассказала сон мужу. Тот подивился, но вместе с ней стал послушно исполнять то, что было внушено.

Прошло еще около двух месяцев. Жена Гао свирепствовала по-прежнему. Кроме того, она теперь стала как-то особенно неистовствовать и сходить с ума. Услышит на улице военный барабан – бежит сейчас же в чем попало, со взъерошенными волосами, и, глупо уставясь, вытягивает шею и глазеет. Хоть тысяча человек тут будь и указывай на нее пальцами, не обратит внимания. Старики, родители сына, краснели за нее, но запретить ей не могли и должны были ограничиться безмолвным порицанием.

Вдруг однажды является в село старик-хэшан, останавливается у ворот Гао и начинает проповедовать о воздаяниях за дела прежней жизни. Слушатели стояли стеной вокруг него. Хэшан стал дуть в кожу на барабане, подражая мычанию коровы, и вдруг жена Гао выбежала из ворот. Видя, что людей так много, что нет возможности взглянуть через толпу, она велела служанке принести из дома диван, влезла на него и стала смотреть. Все глаза уставились на нее, но она делала вид, что не замечает.

Монах, кончив проповедь, попросил чашку чистой воды и, взяв ее в руку, обратился к жене Гао со словами:

– Не злись, не злись! Прежняя твоя жизнь – не ложь. Нынешняя твоя жизнь – не истина. Брысь! Мышь, мышь, спрячь голову, беги! Смотри, чтоб не погнался кот!

Проговорив все это, он набрал в рот воды и прыснул прямо ей в лицо. Румяна и белила так и потекли вниз, запачкав всю одежду.

Публика ахнула, ожидая, что женщина сейчас же придет в ярость, но та ровно ничего не сказала, вытерлась и пошла домой. Хэшан вслед за этим тоже ушел.

Войдя к себе, женщина села и сидела, как помешавшаяся: грустно-грустно так смотрела, словно чего-то лишилась. Целый день ничего не ела, постлала себе постель и сейчас же легла.

Вдруг среди ночи она разбудила мужа. Тот, думая, что ей нужно, как говорится, обронить, бросился подавать ей ночной горшок, но она оттолкнула это и в темноте схватила мужа за руку, таща его под одеяло. Студент повиновался… Все члены тела его дрожали от испуга, словно ему предъявили царский указ.

– Я довела тебя до такого состояния, – говорила она, волнуясь, – можно ли меня считать за человека?

Стала теперь рукой гладить его по всему телу и каждый раз, как нащупывала следы от ножа или палки, всхлипывала и роняла слезы, впиваясь сама в себя ногтями и изливая досаду, что нет на нее смерти. Студент, видя ее в таком состоянии, совершенно не мог вынести этого, бросился ее успокаивать всякими ласковыми словами.

– Я думаю, – сказала она, – что этот хэшан, наверное, сам бодхисатва, принявший вид человека. Как только его чистая вода на меня брызнула, у меня все внутри как будто переменилось. Теперь я вспоминаю то, что я до сих пор делала, и все это мне кажется каким-то миром вне меня. Уж не была ли я раньше не человеком, а чем-то другим? И что у меня была за душа! Была мужу жена и не могла дать ему радости. Свекрови своей не умела служить[206]. Завтра же переедем опять к старикам и будем с ними вместе жить по-прежнему! Мне так удобнее, пожалуй, будет за ними ухаживать!

И так она говорила всю ночь: слова лились, словно сучилась нить; словно рассказывала ему после десятилетней разлуки.

Рано утром она встала. Сейчас же сложила платье, собрала вещи, велела служанке тащить сундук, а сама понесла одеяла и матрацы и торопила мужа идти вперед, стучаться к старикам. Старуха нерешительно медлила и имела вид сбитой с толку, но невестка с прислугой уже входили в дом. Мать за ней. Цзян-чэн упала на землю, рыдала вся в слезах, умоляя старуху не дать ей только умереть. Видя теперь ее искренность, старуха тоже заплакала.

– Дитя мое, зачем ты это делала? – говорила она.

Сын тогда рассказал матери во всех подробностях, что случилось, и та поняла, что прежний ее сон сбылся. Сильно обрадовалась и сейчас же велела слугам приготовить супругам их прежнее помещение.

С этих пор молодая стала приветливой к старикам и послушной куда больше, чем любой почтительный сын. Когда она кого-нибудь встречала, то краснела, словно новобрачная. Иногда ей в шутку напоминали о прошлом: краска заливала тогда ей лицо. Кроме того, она оказалась вежливой и прилежной.

Прошло три года. Старики не спрашивали о