— Ну как… Тогда «Серого» в названии можно будет писать с большой буквы, этак в простонародье принято Сергеев сокращать. И смысл появится. Ну или вовсе оригинально: пусть по фамилии Серов будет. Тогда на обложке написать: «Пятьдесят оттенков Серова». И сразу привлечёт внимание какбудтошней ошибкой. Радетели чистоты языка будут в ярости хватать книгу, чтобы обругать её в кругу своих знакомых, а уже прочитав, будут осознавать своё скоропалительное скудоумие.

— Главного героя зовут Грей — и точка! Я не собираюсь переписывать этакую пропасть текста ради какой-то незначительной связи с названием.

Беда без автозамены, конечно. Понимаю.

— Так перейдём к наиболее интересной части беседы, — перехватил инициативу Жидкий. — Вы, я так понял, все эти книги сами пишете?

Черёмухов, только что вложивший всего себя в вопль, вынужден был немного подышать и обдумать дальнейшие линии. Разведчик из него был весьма посредственный, проговорился он уже неоднократно и сам, похоже, это понимал. Наконец, решился:

— Да, господа. Да. Я, видите ли, конечно, понимаю кое-что в продажах, жизнь заставила, но в действительности в душе я — художник. Ощущаю, как хлещет через меня непрестанно огромный поток. Слова, образы… Все эти истории — они, знаете, приходят ко мне готовыми. Я будто проводник чего-то, что находится за пределами меня. Общался с разными литераторами в Москве и не нашёл понимания. Они, знаете ли, пишут планы, потом нещадно редактируют написанный текст… И что в итоге? Кто их читает? Жалкая горстка высоколобых снобов! За меня голосует рублём народ! Моя философия заключается в том, что книга — она как древнее ископаемое. Нужно вооружиться весьма деликатными инструментами, чтобы его извлечь, не повредив.

— Мать моя женщина…

— Что, простите, Александр Николаевич?

— Да это я так, о своём. Что ж, а как вы видите мою роль в вашей стратегии? Я тоже буду писать книги?

— Вообще-то, я думал, что вы откроете филиал моего издательства здесь, в Белодолске. Возьмёте, так сказать, на себя Сибирь. То, что сейчас приехало, насколько я предполагаю, уже раскуплено. Мои скромные возможности весь спрос удовлетворить не в состоянии. Что же до писательства… Ну, давайте откровенно, Александр Николаевич, даже не знаю. Ну что бы вы могли написать? Если у вас уже есть какие-нибудь наброски, я мог бы на них взглянуть, конечно. Однако это ведь не просто вдохновение, это работа, это, с позволения сказать, пахота. Не каждому дано, не все выдержат. Я пишу по книге в неделю, и это даже мало. Сейчас нужно ковать железо, пока горячо!

— У меня секретарша очень быстро печатает, я думаю, справлюсь. Буду ей диктовать. Есть у меня и идеи. Вот, к примеру: нищий студент пошёл и зарубил топором старуху ради денег.

— Вы знаете, а может получиться! Это вот тоже — очень и очень даже хорошо, знаете ли! А дальше? Дальше что?

— О, дальше — думаю познакомить его с проституткой. Она, знаете, такая — падшая женщина, разумеется, но в то же время юная и в душе невинная, а уж красивая — спасу нет.

— Блеск! Мне нравится ход ваших мыслей, Александр Николаевич. Возможно, не в таких масштабах, как я, но некоторые вещи вполне можно опубликовать. Вы, мне кажется, уловили самую суть: кровь и нагота! Вот чем мы привлекаем взрослую аудиторию. А вы, Фадей Фадеевич, прошу прощения? Тоже пишете?

— Я? Нет, увы, не дал Бог таланта. Я прокурор.

— К-как — прокурор? Зачем прокурор?

— Александр Николаевич во всей этой истории выступил экспертом, и вот у меня при себе — его экспертное заключение. Согласно которому все ваши книги — сто процентов из случайной выборки — оказались, во-первых, плагиатом, а во-вторых, дословной перепечаткой материалов, произведённых носителями знаний, моралей и ценностей иного мира. Материалов, распространение которых категорически запрещено. И что же теперь у нас тут вырисовывается? А следующая картина. Если вам каким-то невероятным образом удастся доказать, что вы попросту случайно нашли в лесу сундук с этими книгами и, не зная о запрете, позволили себе присвоить результаты чужого интеллектуального труда, то отделаетесь штрафом. Все ваши заработки будут отчуждены в государственную казну, за неимением возможности передать их законному правообладателю. Если же — что всего вероятнее — будет доказан умысел, то это изгнание из страны. Мы вас благоразумно в Белодолск вывезли, чтобы вы у себя, в Москве, ничего предпринять не успели, никаких приказов отдать. Там сейчас всё ваше имущество досмотрят — и…

Невоспитанный Черёмухов не стал слушать, что «и». Он вскочил, опрокинул стул и бросился к двери. Видимо, ему вспомнился какой-то эпизод из трогательной истории о мальчике-волшебнике. Он попытался пробежать дверь насквозь, но всего лишь с грохотом в неё врезался и рухнул без чувств на пол.

Дверь тут же открылась, просунулась голова Фёдора Игнатьевича. Он посмотрел на лежащего на полу человека, на меня, на Фадея Фадеевича, кивнул и, сказав: «Позже зайду», удалился.

— Жаль добряка, — заметил я.

— Вот только не надо, Александр Николаевич! — тут же взвился Жидкий.

— Отчего же вы столь враждебно на меня реагируете?

— Да потому что вы опять начнёте!

— Что?

— Эта ваша неуместная жалость. Раз-два, и господин Черёмухов у вас становится на путь исправления, вы ему даёте задание писать правильные книги, он оседает в Белодолске, который вскоре становится литературной столицей Российской империи… Чёрт, а почему мне это не нравится? Будьте вы прокляты, Александр Николаевич, в самом деле! Но пока я этого типсуса арестую, хоть немного он у меня посидит.

— Считаю, не вредно. После с ним побеседуем. Может, он вообще не расположен исправляться.

И тут послышались аплодисменты. Мы с Жидким одновременно повернулись к дивану, на котором всё это время незаметно сидел визитёр номер два. Но теперь он решил привлечь к себе внимание и сказал:

— Браво, господа. Браво.

— А вы, простите, по какому вопросу?

— Я-то? А я, видимо, тоже должен быть арестован. Когда-то давно, перед тем как отправиться на каторжные работы, я получил предписание в Белодолск не возвращаться. И много десятилетий соблюдал закон. Меня тут быть не должно, господа, и, если вы так решите, то — готов ответить по всей строгости закона.

Мы переглянулись, ничего не понимая.

— Так если вам запрещено — зачем же вы приехали? — спросил я.

— Повидаться с вами, Александр Николаевич. И с кем-нибудь, представляющим закон. Кто же знал, что мне сразу так повезёт…

— Кто вы такой, в конце-то концов? — буркнул Жидкий.

— Вопрос уместный, представлюсь. Гнедков, Константин Евлампиевич.

Господин замер так, будто имя его должно было произвести некий эффект. Жидкий