вещи не меняются: много лет назад он так же покинул меня в этой комнате, отправляясь жить дальше. Тогда он сбегал от меня в волшебный мир из реальности, сейчас наоборот. Но было и еще одно различие. Сейчас я тоже готова была оставить его позади. Рана, которую он нанес мне в тот вечер, затянулась. Наказанная девочка со щенком больше не обязана ждать помилования в углу. Она может выйти.

– Прощай, папа, – сказала я.

Огромные чемоданы, которые он крепко держал, казались призрачными, как и все вокруг нас. «А ты не пойдешь?» – спросил бы кто-нибудь другой, но я слишком хорошо знала отца. Он вовсе не хотел, чтобы я шла за ним. Ну, хоть не стал притворяться.

Папа шагнул за дверь, не оглядываясь. Синее марево поглотило его, дверь растворилась, и все предметы в комнате замигали – как лампочка, готовая погаснуть. Стало нечем дышать, и вот теперь я наконец поняла, о чем говорил Вадик: ощущение, будто стремительно теряешь кровь, только этого не заметно. Я заморгала, пытаясь сосредоточиться. Дверь. Я должна открыть ее для себя и уйти.

Эта комната, мерцающая синими искрами, сейчас казалась по-настоящему волшебной, а не мрачной, как в моих воспоминаниях.

– Спасибо, – тихо сказала я.

Сила этого сияния дала так много, чудес для меня больше не осталось, я давно превысила лимит, но… Нужно ведь бороться до последнего, верно? И никогда, никогда не сдаваться. «Когда ты потерял веру, надо просто поверить еще один раз», – сказал Юсуф. Логика говорила, что просить бесполезно, но мое несчастное влюбленное сердце…

– Пожалуйста, – прошептала я, едва слыша свой голос. Все предметы казались призраками самих себя. – Спаси его. Я так скучаю. Пусть мне ни в чем больше никогда не повезет, только спаси его.

Я опустилась на колени, упираясь в пол, который тоже вдруг показался зыбким. Меня душили слезы, плескались внутри, но вдохнуть достаточно глубоко, чтобы заплакать, уже не получалось.

Рядом что-то пронзительно, тонко звякнуло, я зажмурилась – вот сейчас мир и рухнет, я не успела выбраться, – но с елки просто упала снежинка. Та самая: мамина любимая елочная игрушка, которая тем вечером разбилась, а здесь осталась в виде смертоносного артефакта. Ее и быть-то здесь не могло, отец потратил этот артефакт, чтобы лишить меня силы и памяти, но сейчас снежинка опять была целой. Лежала на полу и сияла яростным, ослепительным синим светом. Ее форма казалась пугающе четкой – видно было каждый лучик, каждую кружевную деталь. Пока другие предметы таяли, она набиралась сил, словно забирала сияние у них. Елка растаяла как дым, пол комнаты был на грани того, чтобы последовать за ней. Я кое-как встала и пошла к артефакту, задыхаясь от слез и недостатка воздуха.

Эта снежинка в обоих мирах была символом смерти.

Она убила меня один раз, во второй убила мои волшебные способности, а в третий, похоже, убьет не меня. «Больше я ничего не могу дать тебе», – говорил этот мир. Я подобрала снежинку. Она была прохладной и нежной, как волшебные артефакты, которых мне никогда больше не подержать в руках.

Наверное, Антон еще жив. Наверное, ему страшно. Я ничего уже не могу создать, но уничтожу напоследок то, что люблю больше всего. Первый артефакт моего мира и последний имели одну и ту же форму, круг замкнулся.

Эта сила всегда давала мне то, что больше всего нужно, даже когда я ее не понимала. И сейчас, видимо, этим артефактом мне нужно убить Антона, чтобы не оставлять его умирать одного в гибнущем мире.

Меня душили рыдания, но я постаралась дышать пореже, чтобы не тратить воздух, и пошла к двери в комнату. Все контуры искажались, плавились. Я сообразила, что дверь уже не особо отличается от стены, и шагнула прямо сквозь стену. Какая разница? Все предметы в моем мире были просто иллюзией.

То, что недавно было копией нашего коридора, сейчас выглядело коридором, который нарисовал ребенок, причем использовал только голубую акварель: кривые стены, крупные мазки, потолок отсутствует. Да с какой стати мне искать выход из квартиры, когда самой квартиры уже, считай, нет! Я сделала шаг, пожелав очутиться рядом с Антоном, и оказалась рядом с ним.

Подъезд вокруг еще угадывался: батарея отопления на стене, входная дверь, ступени, ведущие к квартирам первого этажа. Но теперь все здесь было неплотным, мерцающим: едва обозначенные голубой акварелью очертания.

Голубой, не синей, поняла я. Боль и горечь, которые делали цвет волшебства гуще, исчезли. Все снова было таким, каким было на заре этого мира: нежно-голубым, как пыльца фей в детских мультиках.

Антон лежал на полу – ну, если бы здесь еще был пол. Глаза закрыты, но, присмотревшись, я увидела: веки трепещут, как если бы он видел сон, от которого мучительно пытается проснуться. Я позвала его по имени, и глаза медленно открылись.

Он меня не видел, смотрел сквозь, но я знала: он чувствует, что я здесь. Дыхание давалось ему с таким трудом, что дрожали ресницы. Уходить смиренно в сумрак вечной тьмы он отказывался и, похоже, жив еще был только из упрямства – в искусстве держаться до последнего Антону не было равных. Все любимые покидали его, но я вернулась, и больше никто его никогда не бросит. Наше детство уничтожил Гудвин, но теперь он нам не страшен.

– Мы остались одни в целом мире, – тихо сказала я. – Звучит романтичнее, чем есть.

Мне показалось, губы Антона слабо дернулись в улыбке. Где-то лаяла собака, хотя никаких собак тут не было. Похоже, это были звуки реальности, граница стала совсем тонкой. Я положила снежинку Антону на ладонь. Одной рукой сжала его неподвижные пальцы вокруг нее, а вторую потянула в пустоту, желая, чтобы они нашли там ручку двери. Ручка начала создаваться прямо под моими пальцами, к ней стягивались остатки сияния, тонкие, как вуаль. Трепещущий, умирающий свет.

– Я здесь, я с тобой, – прошептала я.

Сияние начало гаснуть, а с ним иссякли остатки воздуха. Я потянула на себя ручку двери, и она послушно открылась, даже придвинулась ближе, чтобы мне не пришлось вставать.

Ну, вот и все. Я оставила дверь нараспашку, потянулась к Антону и двумя руками сжала его пальцы вокруг снежинки. Мое единственное желание не могло исполниться, но я все равно пожелала ему жить: может, не здесь, не сейчас, но когда-нибудь, где-нибудь, очень долго и очень счастливо. Я наклонилась и коснулась губами его губ, сильнее сжала пальцы, и снежинка в его руке разбилась. «Мне пора идти», – подумала я, не отрываясь,