один. На мой взгляд, это был очень неудачный опыт. Не потому, что это было совмещение, а потому, что не возникло понимания с режиссером, хотя он хороший талантливый парень. Наш показ успела посмотреть Галина Волчек. Дала какие-то свои дельные замечания, и мы с ней так познакомились. Она сказала: «Я очень надеюсь, что это начало нашей долгой дружбы». Но вскоре после этого покинула наш мир. Она, конечно, великий человек. А вот со спектаклем не заладилось. Думаю, это точечные случаи: удачный пример в «Практике» и этот, неудачный. Теоретически можно мои пьесы поженить. Но лучше этого не делать.

Заметила, что у тебя в пьесах нет плохих матерей. В «Стоиках» мама в стиле: «Ну, я к вам не лезу, раз не женитесь», и в «Выбрать троих» – к этому же приходит героиня по отношению к детям. Это для тебя идеал материнства? Такой let it be?

Несбывшаяся мечта, да. В жизни у меня этого не было, к сожалению. Мама меня растила одна. Отец незадолго до моего рождения ушел. Мама меня, в общем, растила, и тяжелые довольно были отношения. Мне всегда очень отрадно видеть, когда родители своих детей уважают. Есть любовь, а есть уважение. Я считаю, что уважение важнее.

Уважение к детям – это общаться на равных?

Да, просто уважать интересы, уважать границы. Сейчас модно об этом говорить, и это нужно, правда. Видеть в ребенке отдельную личность, а не свою какую-то, ну, либо игрушку, либо собственность, либо продолжение себя. Когда ты видишь ребенка продолжением себя, это грубое психологическое насилие. Ребенок – не реализатор твоих мечтаний. Это отдельный человек, за которого ты согласился нести ответственность до его взросления.

Ребенок как будто бы дан тебе на время?

Да, по нашим законам до восемнадцати лет, в Америке – до двадцати одного года. И все это время ребенка надо уважать. Как раз уважения мне и не хватало всю мою жизнь. Есть цитата какого-то американского писателя от имени ребенка: «Мама, люби меня поменьше, только относись по-человечески». Так и у нас в семье истерической любви было слишком много, но она мне не нужна была, а вот уважение… Но мы с мамой всегда общались и в ее последние годы жили рядом, внешне было нормально, но все же… Человек живой не должен быть чьим-то смыслом жизни. А мама была на мне сфокусирована. Это чудовищно. Жить с этим – тяжело. Будто на тебя каменную плиту положили, и ты ее тащишь. Зачем так? Уважительное и доброжелательное отношение, а этой истерики не нужно. Может, я такой холодный человек.

А твои литературные успехи и театральные мама как воспринимала?

С одной стороны, она мне всегда говорила, что она мной гордится, что она радуется. Она мною много занималась, и она мне, в частности, с детства привила интерес к интеллектуальной деятельности, интерес к книгам, к миру знаний, к миру искусства. Она сделала очень многое. Я ей благодарен. У нас с ней всегда было такое интересное общение. Я с ней делился своими мыслями. Она мне свои доверяла, мы могли допоздна засидеться, часами говорили. Много было хорошего, но я помню, сижу перед ней, состоявшийся писатель, драматург, премии у меня. А она: «Ты так и не стал переводчиком». Мам, ну каким переводчиком? Это все равно что сказать гонщику «Формулы–1», что, слушай, ты так и не стал водителем троллейбуса. Меня это обидело. Она мои успехи ценила, но эта реплика показывает, что важнее были все же не они, а чтобы я ее мечты реализовал.

В переводчиках, при всем уважении, ты снова не автор (мы говорили вначале), ты доносишь чужие слова.

Да. Пусть переведут меня. Ну, так что у нас были сложные отношения. Она меня обижала тем, что она во мне не ценила то, что, мне казалось, можно было… Невозможно все выкрасить в белое и черное. Я за многие вещи ей просто очень благодарен. Многие вещи без нее в моей жизни бы не получились.

Вырвала из контекста одного твоего интервью фразу «детство – самый ужасный период в жизни человека». Ну и в твоих пьесах нет детей… Почему так? Тебе неинтересно их мировоззрение?

С миром детства тоже сложные отношения. Ну, во-первых, у меня нет детей своих. Правда, я фактически воспитал сына жены. Но он не мой сын, у него есть живой отец, с которым они общаются. У первой жены была дочка от ее первого брака. Тоже у нас очень хорошие были отношения. То есть я с детьми умею устанавливать контакт. И я считаю это, кстати, своим достижением. Но свои дети – это другое. Поэтому я все-таки плоховато знаю мир детей. А свое собственное детство вспоминается достаточно тяжелым. Такое смешное сочетание «тяжелое детство». Сразу хочется сказать про деревянные игрушки, прибитые к полу. Ну, оно было непростым, потому что коммуналка. Мы с мамой в одной комнате жили, без отца, ну и бедность страшная. Денег не было, соседи ужасные.

Просто всегда меня дико раздражают эти рассуждения про беззаботное детство. Ничего в моей жизни не было более трудного (если не брать службу в армии), чем учеба в школе. Ни одна моя работа не сравнится по трудности с ней. Когда тебя каждый день оценивают, ты каждый день должен готовиться к тому, что завтра тебя будут оценивать, да еще перед всем классом, и ежедневно ты должен прорабатывать кучу информации ненужной. Это самое трудное занятие в жизни. Это реально ужас. На работе у тебя четкие обязанности, что делать, а если что-то новое осваиваешь, понимаешь – для чего. Тоже трудно, конечно, но несравнимо с тем, когда ты беспомощный, маленький, ничтожный, один на один с этим миром жестоким, и мать у тебя за спиной, которая сама затюканная жизнью. Это не значит, что меня обижали, били, – нет. Но ощущение детства осталось такое. Ничего интересного.

Все интересное происходит даже не в юности, а уже за тридцать. Поэтому про детей мне пока не за что зацепиться. Ну да, бывают, конечно, исключения, посмотришь какой-нибудь сериал, например «Детство Шелдона». Он такой необычный, интересный ребенок.

В детстве есть одно очень хорошее – у детей обостренное восприятие реальности. По крайней мере, у меня было. Ты все воспринимаешь очень ярко, все интересно. Мне и сейчас интересно, в общем-то, но в детстве на это еще и сил до фига. Ничего не омрачено какой-то твоей физической немощью, усталостью, смотришь на мир этими широко раскрытыми глазами.

Подумала,