лишь когда услышал шаги ещё кого-то, сообразил, что Крамеш не один. Впрочем, запах он тоже уловил, так что уже знал, кого увидит.

– Крылана, Владимир… Что-то случилось?

– Да, – Бескрайнов выглядел странно, словно совсем недавно избежал какой-то беды. – Случилось, и вы должны об этом знать!

– Садитесь и рассказывайте! – кивнул Соколовский.

По мере изложения последних событий его лицо медленно менялось, и когда Крылана закончила за Бескрайнова, поведав, что Иван сейчас у себя в комнате в полной уверенности, что просто рассказал Крамешу про их поездку, на Филиппа уже было страшновато смотреть…

– Так… так, значит… – процедил он. – Крамеш, ты… я потом тебе скажу, какой ты молодец! Крыланочка, вы – просто умница! А теперь… вы не могли бы оставить меня одного?

Так как хозяин кабинета выглядел исключительно опасным, ни Крамеш, ни Крылана и не подумали возражать или что-то у него спрашивать – как-то не хочется любопытствовать и задерживаться, когда совсем рядом недвусмысленно начинает закручиваться воронка смерча или чего-то в этом роде…

– Да, конечно! Я к Тане схожу, – торопливо поднялась Крылана.

– И я – тоже! – подскочил к двери Крамеш.

– Ей ни слова не говорите! – предупредил Соколовский.

– Само собой! – чуть ли не хором отозвались они, торопливо закрывая дверь.

Уже когда вход в Танину кухню был совсем близко, Крамеш тихонько сказал:

– Не знаю, что он сделает с Генчиком, но я бы категорически не хотел, чтобы он на меня так злился…

– Однозначно! – уверенно согласилась Крылана, которая вообще мало чего опасалась, но вот сейчас зябко поёживалась от ощущения ледяного взгляда за спиной, пусть даже направленного вовсе не в её сторону.

Стоило только двери закрыться, как Сокол вскочил из-за стола и в ярости отшвырнул в сторону кресло.

– Гад ползучий! – Соколовского потряхивало, лицо потемнело. – Сгубить хотел! Стольких сгубить! Просто ради удобства своего…

Он видел это уже не раз и не два – переломанные судьбы людей, которые и так живут недолго, а тут ещё обрекаются на жизнь с кровоточащим от предательства сердцем, с подбитыми крыльями, изнемогая от незаслуженной боли. Видел, но далеко не всегда мог помочь...

– И всё это из-за какого-то мерзавца, попросту топчущего чужие жизни? Крамеш в запале Ивана попросту мог уничтожить… его сознание потом никто бы не восстановил! Я, конечно, убил бы Крамеша, а Татьяна? Сведённый с ума Иван и погубленный ворон… Да она никогда не смогла бы это забыть или как-то благополучно пережить! Она не смогла бы больше здесь быть, доверять кому-то из нас. И всё для того, чтобы под филейной частью белобрысого принца было тепло, уютно и спокойно?

Осознание того, что всё это происходило под его крылом, угрожало тем, кого он принял под свою защиту, полыхнуло в сознании Соколовского яркой вспышкой, и только через миг он понял, что вспыхнуло вовсе не перед его внутренним взглядом, а вполне натурально – над его ладонью взвился длинный язык синеватого пламени, который так и просил приказа!

Только прикажи, и тебе будет можно так много! Только скажи, и мерзавец, который посмел натворить такое, будет корчиться, проклиная и себя, и даже сам миг, когда он только подумал о подобных деяниях. Ну же, командуй!

Сокол не отрываясь смотрел на огонь, отблески плясали в его зрачках, а на лице проступали тени.

– Так справедливо? Да! Этот проклятый гад заслужил! Я принял его, дал ему убежище и кров, дал работу и деньги, дал защиту! А он отплатил мне чем? Тем, что хотел разрушить всё, чего я добился? Тем, что хотел уничтожить тех, кого я принял под руку? Это будет только справедливо! – Соколовский шагнул вперёд, краем глаза заметив слева знакомый блеск.

Машинальный взгляд вбок был так привычен – он же актёр всё-таки! Что поделать, если отслеживание своего отражения, а точнее, его качественной составляющей, давно стало второй натурой Сокола…

А зеркалу что? Оно послушно отразило лицо, в котором сейчас мало кто узнал бы знаменитого актёра, кинозвезду – перекошенное от ярости, потемневшее, с диким взглядом и мертвенно-синеватыми отблесками от пламени, которое так и горело над ладонью.

Соколовский как в стену врезался – развернулся к зеркалу, тяжело задышал, потом перевёл взгляд на пламя, а потом, через несколько мгновений, показавшихся ему такими долгими, закрыл глаза и с усилием сжал руку в кулак. Пламя сопротивлялось, пыталось прорваться сквозь стиснутые пальцы, обжигало запястье, опалив манжету белоснежной рубашки.

– Нет! – прорычал Сокол, подавляя родовой дар. – Я выбираю другой путь! Я всегда выбираю другой путь!

Самая трудная борьба всегда с самим собой, уж что-что, а это Филипп знал преотлично, даром что ли регулярно вёл спарринги с собственными способностями, раз за разом выигрывая у них себя и точно зная, что это не последний бой!

Когда он открыл глаза, то в зеркале отражалось его нормальное лицо, правда, какое-то слегка уставшее, словно он снимался трое суток без сна и с минимумом грима.

– Надоело! – вздохнул он, покосившись на стиснутую кисть руки в обрамлении обгоревшего рукава. – И рубаху испортил, хорошая рубаха была… И всё из-за этого паразита! Эк он меня из колеи-то выбил… Хм, а над этим надо поработать! Что ещё за ерунда, самовозгорания устраивать из-за какой-то хмыри подножной?

Филипп поднял упавшее на бок кресло, уселся в него, а потом усмехнулся:

– И зачем же мне родовую пакость к себе подпускать, если можно и иначе Генчика порадовать? – весёлый прищур был, скорее, бравадой после нежданной схватки с родовыми способностями, вымотавшей приличное количество сил, этаким залихватским приветом самому себе.

– Н-да… семя тли во мне есть, – уже серьёзно пробормотал Сокол. – Да, собственно, оно во всех есть, но в нашем роду побольше, чего уж там. Ну есть и есть, что ж я могу сделать, если такая кровь? Разве что не давать ему всходить даже ради справедливости – дороговато она мне и окружающим обойдётся.

Он брезгливо покосился на рукав, который пачкал обгоревшим краем чистую столешницу, раздражённо оторвал его и выкинул в корзину, а потом улыбнулся настолько нехорошей улыбкой, что Генчик, увидев её, нырнул бы на дно ванной и пузыри пускал от ужаса.

***

Через полчаса Соколовский, уже в новой чистой рубашке, заглянул в Танину кухню, отыскал взглядом Крамеша и велел:

– Володя, за мной! Ты мне нужен! Шушаночка, – лучезарная улыбка в сторону норуши,