меня хвалили за осанку, за умение говорить, за благородство. Здесь — за жизнь. Я опустила взгляд обратно на альбом, чтобы он не увидел, как дрогнули ресницы.

Когда он говорил что-то подобное, я забывала, что рядом со мной человек, который поглощает души демонов. Что внутри него бушует сила, способная разрушать. Я видела мужчину, который сидит в траве и смотрит, как ветер играет с моими волосами. Который не торопит меня, не тянет дальше по дороге. Который позволяет остановиться просто потому, что мне нужно нарисовать небо.

— А ты? — спросила я, не поднимая головы. — Ты изменился?

Он усмехнулся.

— Я пытаюсь.

— В какую сторону?

Я услышала, как он выдохнул, как травы зашуршали под его ладонью.

— В сторону, где не всё решается огнём, — наконец произнёс он.

Я закончила набросок и отложила карандаш. Повернулась к нему.

— Мне нравится эта сторона, — сказала я тихо.

Он смотрел на меня так, будто впечатывал в память каждую черту. Ветер усилился, степь зашумела громче, и я вдруг подумала: мы действительно далеко от дома. Настолько далеко, что прошлое не дотягивается до нас рукой.

Через три недели драгоценности начали заканчиваться.

Сначала мы почти не замечали этого. Продали одно кольцо с тонкой гравировкой по ободу, которое я когда-то носила по настоянию придворной моды, потом пару серёжек с бледно-голубыми камнями. Я спокойно относилась к этому, ведь украшения были частью прежней жизни, символами статуса, принадлежности, ожиданий. Они не имели веса здесь, среди чужих земель, кроме как материального.

Каждый раз, когда очередная безделушка исчезала с моей ладони, я ощущала только облегчение. Вместе с золотом уходили невидимые нити, тянущиеся к жизни до.

Но в небольшом горном городе Эль-Вато, где дома цеплялись за склон, а улицы были узкими и неровными, нам пришлось пересчитывать последние монеты, и тогда тревога вернулась.

Город был холодным даже днём. Ветер спускался с перевалов и скользил по каменным стенам, проникая в щели. Люди здесь говорили сдержанно, берегли дыхание. Мы сняли комнату на втором этаже старой гостиницы с деревянной лестницей, которая скрипела под каждым шагом. Я сидела у маленького стола, наблюдая, как Ноа высыпает монеты из кошеля. Они звонко ударялись о поверхность, перекатывались и тускло блестели.

— Нам хватит ещё на несколько дней, — сказал он, не поднимая взгляда.

Его голос был спокойным, но я слишком хорошо знала его, чтобы не услышать напряжения под этой ровностью.

— А потом?

Он пожал плечами. Жест вышел слишком непоколебимым. Но я увидела в нём то, что он пытался скрыть. Не страх бедности — нет. Бедность для него была знакома, почти естественна, он боялся другого.

Зависеть от чужой милости, от случайности или обстоятельств.

Его гордость не имела ничего общего с титулами. Она была глубже. Она родилась в лесу, в одиночестве и выживании. Для него просить — значило признать поражение перед миром.

Я медленно провела пальцем по щербатому столу, собирая пыль в тонкую линию.

— Мы что-нибудь придумаем, — тихо сказала я.

Он кивнул, но не ответил.

Как часто бывает, решение пришло случаем. В тот вечер гостиница была полна — в город приехали торговцы с юга, их грубый хохот и запах дорожной пыли заполняли здание до самых стропил. Общий зал внизу гудел, посуда звякала о дерево. Мы уже собирались лечь спать, когда поднялась суматоха. Глухой удар, от которого вздрогнули половицы. Резкий, захлебывающийся крик заставил меня подскочить на месте.

— Что это?

Я сразу бросилась к двери, выглядывая в темный коридор. Мимо пробежала хозяйка — плотная женщина с красным лицом.

— Упал! С лестницы! — крикнул кто-то издалека. — Крови-то сколько…

Я обернулась и увидела, как Ноа замер. Он не двигался, но в нём что-то переключилось. Его взгляд стал сосредоточенным и внимательным, он прислушивался не к крикам, а к чему-то глубже.

— Ты пойдёшь? — тихо спросила я.

— Да.

Мы спустились вместе, пахло кровью. На пролёте этажом ниже столпились люди: постояльцы в ночных сорочках, заспанные слуги, шепчущиеся и вытягивающие шеи. На полу лежал мужчина лет сорока, крупный, с короткой бородой. Его нога была неестественно, жутко вывернута, а по штанине расползалось красное влажное пятно. Он стонал сквозь зубы, вцепляясь пальцами в половицы.

— Не трогайте его! — воскликнул кто-то.

— Я помогу, — сказал Ноа.

Толпа затихла, неохотно давая ему дорогу. Он опустился на колени рядом с раненым. Я видела, как его пальцы на мгновение зависли над телом мужчины, не касаясь кожи, но считывая каждое повреждение. Я стояла в шаге от них, прижавшись к стене.

Его ладони засветились мягким теплом. Не яростным пламенем, а глубоким, ровным светом, напоминающим раскаленный янтарь. Воздух в коридоре стал плотнее, будто наэлектризованным перед грозой. Тишина загустела. Даже стоны мужчины постепенно стихли, он замер, широко открыв глаза.

— Тихо, — произнёс Ноа негромко. — Смотри на меня.

Голос был низким, в нем вибрировала сила, которая не приказывала, а буквально удерживала сознание раненого от обморока. Я видела, как кость под кожей медленно, со страшным сухим хрустом выравнивается под его пальцами. Как опухоль на глазах начинает спадать, а тёмное пятно на ткани перестаёт расти.

Это было не похоже на то, что я видела раньше. Он отдавал.

Я чувствовала, как из него вытекала магия, как свет в его ладонях пульсирует, перетекая в чужое тело.

Мужчина сначала вскрикнул от боли, потом от удивления, а затем его лицо разгладилось.

— Что вы… сделали?.. — прохрипел он, пытаясь приподняться. — Вы… целитель?

Ноа медленно убрал руки. Его лицо оставалось маской, но я заметила, как побледнели его губы и как мелко дрогнули кончики пальцев.

— Ничего необычного, — сухо ответил он.

Необычного? Я смотрела на него и понимала, что это больше, чем просто магия. Это была тончайшая, ювелирная работа. Он не просто залечил кость. Он восстановил всё его существо, остановил кровь, выжег саму возможность воспаления, я ощущала это. И он не рожден целителем, что и без этого были крайне редки.

Толпа начала восторженно гудеть, Ноа поднялся чуть медленнее обычного, слегка качнувшись, а я подошла ближе, коснулась его руки. Она была холодной, как лёд на перевалах.

— Ты в порядке? — прошептала я.

— Да, — коротко ответил он, но его дыхание стало глубже и тяжелее. Его тело требовало покоя после такой отдачи.

На следующее утро мужчина спустился в зал на завтрак сам, он шёл осторожно, но без