свое положение в партии. Все знали, что ему предстояло возглавить ее, так как он сумел устранить всех опасных соперников и завоевать большую популярность среди избирателей, считавших его рыцарем справедливости: разве он не доказал этого еще в молодые годы, когда судили человека, укравшего буханку хлеба? С тех пор Джикэ не отступил — не в пример всем прочим! Наоборот, он яростно преследовал обманщиков и мошенников даже в рядах своей собственной партии! Теперь поговаривали, что он снова придет к власти, и тогда Константин Липан опять займется чисткой. Газеты уже начали упоминать его имя в непременной связи с именем будущего министра юстиции.

— Вот так обстоят дела! — закончила Ана. — Папа снова станет генеральным прокурором. Но ему никто не завидует. Он окажется в чрезвычайно трудном положении. Жорж как раз вчера рассказывал, что адвокаты и судьи во Дворце Правосудия судачат об этом повсюду — в зале ожидания, на лестницах, в буфете, в перерывах между заседаниями… Джикэ Елефтереску допускает колоссальную ошибку! Он, еще не зная папы, думает, что сможет его использовать — и точка. Ну, а папа — настоящий человек долга, и не остановится, когда министр скажет ему: довольно! Он дойдет до конца, невзирая на любой риск… Поэтому-то я и удивляюсь, как он разрешает Неллу дружить с Никки, а тебе, Сабина, — с Виорикой Хаджи-Иордан. Папе еще предстоит столкнуться с ним, и тогда Хаджи-Иордан уже не выскользнет у него из рук… Это знают все, и лучше всех это знает сам Хаджи-Иордан!

— Я во всем этом ничего не понимаю!.. — вздохнула Елена, испуганная столькими сложностями и опасностями, о которых она и не подозревала. — Дети дружат между собой… Кто может им помешать?.. Мне они кажутся вежливыми и благовоспитанными. Виорика часта приглашает Сабину, Никки бывает у Неллу, а Неллу ходит к нему. Правда, папа не в курсе всего этого. Но что бы он мог возразить?

— Не знаю, — пожала плечами Ана. — Я высказала свое мнение. Папа бывает ужасно забавен со своей чрезмерной щепетильностью! В этом отношении Жорж гораздо рассудительнее. Он живет на нашей грешной земле.

С этими словами Ана надела перчатки и собралась уходить.

— Побудь еще немного, Анни, — попросила Елена. — Скоро придет Конст. Он целый месяц тебя не видел.

— Невозможно, мама. Сегодня вечером мы идем в театр. Премьера «Ключей грез» — драматической поэмы Леона Мэтэсару. Говорят, очень удачная пьеса. В театре будет весь Бухарест…

У Елены мелькнула мысль попросить Ану, не возьмет ли она в театр и Сабину. Но она всегда ждала, чтобы приглашение исходило от самой Аны, а та, по-видимому, совершенно забыла те времена, когда подобный вечер показался бы ей самым волнующими значительным событием.

— До свидания, мама! До свидания, Сабина!

Поцелуй был равнодушным, словно между чужими людьми.

В передней Ана надела норковую шубку. Елена Липан немедленно оценила ее в пять тысяч пар обуви по двадцать четыре леи за пару.

Дверь за Аной захлопнулась, разделив два мира, между которыми уже давно не существовало ничего общего.

Оставшись вдвоем с Сабиной в комнате с обветшалой, уродливой мебелью, Елена Липан хотела что-то сказать. Но потом только махнула рукой, загрубевшей от работы по хозяйству.

Сабина, видимо, угадала ее невысказанную мысль. Она посмотрела на мать, сгорбившуюся, постаревшую, сегодня особенно грустную. И, убежав в свою комнату — бывшую комнату Анни, — девушка беспричинно разрыдалась, зарывшись лицом в подушку.

Комната переменила хозяйку, но мрачные стены по-прежнему теснили душу, словно вознесшаяся до самого неба черная стена из старой сказки.

Гуцэ Мереуцэ ждал, сидя на табурете и держа в руках перчатки. Словно Константин Липан номер два, в точной, но все же уступающей оригиналу копии, он каждые пять минут вынимал из жилетного кармана часы и затем клал их обратно с немым, но выразительным упреком.

— Да брось ты смотреть на часы, а то я совсем не пойду! Отказываюсь! Оставайся со своими досье и папками, с меня довольно! — вспылила Ана, стоя перед зеркалом с черной щеточкой для ресниц в руке.

— Да ведь я ничего не говорю, Анни, — защищался Гуцэ. — Я только посмотрел, который час! Каждый гражданин «Великой Румынии» имеет право смотреть на часы!

— Ты еще и шуточки отпускаешь! Уж тебе-то это не к лицу!

Гуцэ Мереуцэ счел неуместным осведомиться, почему ему, единственному гражданину во всей «Великой Румынии», запрещается смотреть на часы и проявлять остроумие. И он смиренно замолчал, заранее зная, чем заканчиваются подобные дискуссии.

Ана окунула щеточку в тушь и намазала ресницы, загибая их вверх; затем она отступила на шаг, снова посмотрелась в зеркало и наложила еще один слой. Когда ресницы стали толстыми, как щетина, и твердыми, как проволока, она удовлетворенно улыбнулась. Вот теперь она была в полном смысле слова «прелестной госпожой Мереутца», как ее неизменно именовали бухарестские газеты в рубрике светской хроники, присовокупляя многочисленные хвалебные эпитеты и прилагательные в превосходной степени.

Ана надела другое колье, более подходящее к цвету платья, позвонила и приказала подать соболью пелерину: «Поняла? Соболью, а не черную бархатную».

— Ну что, я опоздала? — торжествующе спросила она.

Гуцэ Мереуцэ, получив разрешение посмотреть на часы, с коварной поспешностью воспользовался своей свободой, но с удивлением увидел, что они нисколько не опаздывают. Напротив! Им еще придется подождать.

— Вот видишь, какой ты! Подойди лучше, я завяжу тебе галстук, — великодушно смилостивилась Ана. — …У тебя такой дурацкий вид, словно ты никогда не носил смокинга и только что заявился из своего татарского захолустья… Ты, господи прости, наверное, ходил там в шароварах и шлепанцах?..

Гуцэ, которого уже давно перестали задевать эти намеки на прошлое, не рассердился, но и не улыбнулся, ибо ни то, ни другое обычно добром не кончалось. Послушно подойдя к жене, он откинул голову назад, чтоб ей удобнее было перевязать галстук. Волей-неволей Ане пришлось заглянуть ему прямо в нос, откуда торчала обильная растительность. «Хоть бы нос у него был другой», — подумала