всем, конечно, горько, что он ушел из дома, и в особенности — что он терпит лишения… Но он никому не причиняет вреда… Разве только самому себе…

— Ты так считаешь, мама? — иронически спросила Ана.

— Конечно. Я в нем уверена, как в самой себе, — продолжала защищать сына Елена. — Но ты что-то знаешь? Ты что-нибудь слышала?

Ана повертелась на стуле и некоторое время рассматривала свои перчатки. Наконец она решилась и заговорила:

— Я вижу, что придется рассказать, мама. Лучше уж предупредить тебя. Оказывается, твой Костя попал под наблюдение сигуранцы[61]. Мне об этом сказал Жорж… Костя связался с какими-то бродягами, с так называемыми преобразователями мира, сама точно не знаю, с кем именно, в общем, со всякого рода подозрительными людьми. Он с ними общается, посещает тайные собрания… неизвестно, что еще вот-вот выкинет! Жорж очень встревожен. Покамест сигуранца оставляет Костю в покое, поскольку известно, что он — сын и зять высокопоставленных членов магистратуры. Но до каких пор так может продолжаться?.. Как ты думаешь, способствует ли подобная ситуация карьере папы и Жоржа? Прямо скажу тебе, я просто не могу понять, что за человек Костя, ведь он нисколько не думает о нас… о последствиях для других, если уж он так безрассуден, что ему самому терять нечего! Ты должна позвать и образумить его, мама…

— Но как? Где я его найду, милая Анни? — пролепетала Елена прерывающимся от волнения голосом. — Как его позвать, когда я даже не знаю, где он живет?.. За три года он не подал никаких признаков жизни! А Конст и слышать о нем не хочет. Как его позвать? Да и разве он придет?

— Адрес узнать очень легко… Он стал в своем роде известной личностью. По крайней мере, для сигуранцы. Достаточно папе позвонить по телефону, и он узнает не только адрес, но и все подробности о том, что Костя делал вчера, позавчера и всю прошлую неделю.

— До чего я дожила! — заплакала Елена. — Этот мальчик меня в могилу сведет… Никогда я его не понимала…

— Да и понимать нечего было, мама! Он сам не знает, чего хочет. Вырос в нашей семье, как враг. Пока его глупости были безвредными, они сходили с рук. Это касалось только его самого. Но теперь он стал компрометировать нас всех, а такое положение недопустимо. Вам необходимо принять меры! Позови его и поговори с ним по-человечески. Или пусть его вызовет папа и строго-настрого запретит ему… Да, наверное, папа ничего не знает. Сигуранца пока его щадит. Но они предупредили Жоржа. Если это будет продолжаться, сигуранца снимает с себя всякую ответственность. Я бы на месте папы…

Елена Липан приложила палец к губам, призывая Ану к молчанию: в передней послышались шаги.

— Прошу тебя, Анни, пусть это пока останется между нами. Я подумаю и решу, как быть. Пришла Сабина. Ей ничего не надо знать.

Войдя и увидя Ану, Сабина отнюдь не выразила радостного удивления.

— Добрый вечер, Анни.

— Добрый вечер, Сабина.

Они холодно поцеловались.

Резвая, озорная девочка превратилась теперь в высокую барышню, быть может, слишком худенькую, но свежую и стройную в своем белом шерстяном свитере. Она пришла с катка, и лицо ее разрумянилось с мороза. Коньки были ее единственным — простым и недорогим — удовольствием.

Сабина села в выцветшее плюшевое кресло и начала перелистывать сто раз виденный старый альбом. Теперь ее глаза стали еще более жгучими, но длинные ресницы смягчали взгляд.

— Ты вернулась вместе с Неллу? — спросила Елена, отворачиваясь, чтобы спрятать покрасневшие от слез глаза.

— Нет, мама… Неллу остался с Никки и Виорикой Хаджи-Иордан. Они подвезут его на автомобиле. Разве он мог отказаться, особенно теперь, когда он учится водить машину?!

— Виорика Хаджи-Иордан очень мила! — объявила Ана. — Я познакомилась с ней у Елефтереску… Она очень тепло говорила о тебе. Между ней и Хаджи-Иорданом нет ничего общего. Нельзя поверить, что это дочь такого грубияна! В ее взгляде есть что-то странное, утомленное. Вы с ней дружите?

— Относительно! — ответила Сабина, не поднимая глаз от альбома; ей было не по душе давать отчет о своих друзьях кому бы то ни было и в особенности Ане. — Относительно! Между нами есть разница в возрасте и общественном положении.

— А что по этому поводу говорит папа? Как он это допускает? — с любопытством спросила Ана, поочередно глядя то на мать, то на Сабину. — Вначале мне самой было неловко, когда я с ними познакомилась… Создалось весьма щекотливое положение. Ведь папа возбудил дело против Хаджи-Иордана, вызывал его в прокуратуру, начал следствие… Это был большой скандал. Я чувствовала себя очень неудобно…

— Но ведь это старая история! — возразила Елена. — С этим покончено. Хаджи-Иордан знает, что тут не было никаких личных счетов. Конст только выполнял свой долг — вот и все.

— Во всяком случае, Иордан Хаджи-Иордан не из породы забывчивых. Он чрезвычайно опасный тип, — настаивала Ана. — Особенно теперь, когда партия Джикэ Елефтереску снова приходит к власти, и Джикэ будет опять добиваться портфеля министра юстиции. Никто не сомневается, что он снова даст ход этому делу, но под новым соусом. А поскольку папа, несомненно, снова станет генеральным прокурором, то Джикэ столь же несомненно заставит его таскать за себя каштаны из огня.

Елена Липан с изумлением и восхищением смотрела на свою дочь, которая так быстро и дотошно проникла в тайны столичной политической и юридической жизни, в которой сама Елена ничего не понимала. Ана говорила авторитетно и несколько презрительно, словно обращаясь к людям, неспособным уловить все тонкости дела.

Действительно, через несколько дней после достопамятного эпизода в доме Джикэ Елефтереску правительство пало. Все те, кто рыл яму другому, кубарем покатились в общую могилу.

Новый министр юстиции сместил Константина Липана с поста генерального прокурора. Дело Хаджи-Иордана замяли. Но за три года пребывания Джикэ Елефтереску в оппозиции его игра прояснилась и принесла плоды. Он укрепил