Он откинулся на спинку дивана, и мучительная гримаса исказила его лицо. Самость рвалась в бытие. Но каким будет ее родовой канал?

Это была странная мысль – почему вдруг родовой канал? Но Авраам тут же сообразил, в чем дело.

Джин Уайлдер говорил своей овечке какие-то глупые нежности про их гостиничную комнату в виде буквы L… Видимо, это и вызвало причудливую ассоциацию: латинская L похожа на изогнутый канал (упаси бог, впрочем, рождаться через такой сапог)… Джин сказал, что не забудет эту L никогда. Как мало он знал про вечность, подумал Авраам – самонадеян, как все художники.

Но не в этом ли неведении и заключалось когда-то счастье человека? И если мы променяли на яблоки и алфавит этот незыблемый рай настоящего, не в него ли мы возвращаемся через реализацию мгновенной самости?

Надо будет добавить эту мысль в конспект, подумал Авраам, когда… когда… в общем, когда сложится. А сейчас случится главное, и все прочее можно пока забыть.

Авраам понял, что комната, где он находится, на самом деле не круглая. Она казалась такой, пока стену закрывала телевизионная панель, а после ее исчезновения в этом месте открылся заворачивающий вправо проход и выяснилось, что помещение немного похоже на округлую букву L. Как символично! Авраам уже знал, что там, за скрытым прежде углом родового канала, и ждет главное.

Он подошел к проему. Вверху раздался хрустальный голос:

– Лучи культуры и закон созвучий сформировали твою новую самость, Авраам. Сейчас ты реализуешь ее в острейшем светском переживании, обретя в этом мгновенный, но ослепительный экзистенциальный смысл…

Авраам улыбнулся, зажмурился – и шагнул в проход. Сосчитав до трех, он открыл глаза.

Коридора вокруг уже не было.

Он стоял на солнечной поляне в лесу – в каком-то удивительно добром и солнечном кусочке лета. Было непонятно, где находится лес: Авраам плохо разбирался в климатических зонах. Но буйное изобилие зелени указывало, что это теплая часть планеты. Никаких следов человеческой жизни вокруг не прослеживалось.

Вернее, почти.

Перед Авраамом стояла нежная белая ослица – и поглядывала на него, щипля траву. На ослице была красивая золотая уздечка, совсем не мешавшая ей кушать – скорей всего, она служила просто украшением.

Вот эта уздечка единственно и напоминала о человечестве.

Короткая шерстка ослицы была мягкой и шелковистой, с кремовым оттенком на боках и крупе, где под ворсинками просвечивала румяная кожа. Копытца, белые как бальные туфельки, отливали внизу серым.

Ее уши, почти в фут длиной, были покрыты легчайшим пушком внутри – а снаружи гладкой и чуть маслянистой шерсткой. Тонкий их хрящик был нежен, как раннее утро. Ушки жили своей жизнью, поворачиваясь на всякий звук – и розоватые их края добавляли ослице очарования и свежести.

Все в ней было соразмерно и прекрасно, но особенно Авраама поразили глаза – большие, миндалевидные и влажные, с темной, почти черной радужкой, окаймленной густыми ресницами. Они смотрели на Авраама из вечности со странным сочетанием настороженности и доверия – и он ласково улыбнулся, встретив их взгляд.

Его самость хотела этого. И виноват был даже не Джин Уайлдер со своей овцой – нет, Джин лишь разрушил последнее табу.

За рвущимся в экзистенцию началом стояло что-то иное, тоже недавнее, но вытесненное из памяти; словно бы веское слово судьбы, повторенное не раз и не два… Но роли это уже не играло: если у новой самости нашлось столько разных корней и источников, она не могла быть случайной – такова была моментальная правда вечности.

Почему я формулирую так торжественно, подумал Авраам, зачем это? Легче, проще… Скользим, как Джин по льду гулага.

Улыбнувшись, он отбросил последние сомнения – и устремился навстречу пику бытия.

О, как многого не знал он про ослиц до этой минуты… У нее была крепкая, но изящная шея с едва заметной гривой из жестковатых белых волос, смешно топорщившихся, когда она оглядывалась, показывая чуткие розоватые ноздри. Кожа на плавных округлостях казалась такой тонкой и нежной, что почти светилась на солнце…

А длинный хвостик с кисточкой на конце, которым она то и дело взмахивала… А ровное дыхание с легким похрапыванием… А мягкое ржание…

Счастье не дается человеку просто – за него надо непрерывно бороться. Поняв наконец, что происходит, ослица стала вырываться и даже попыталась лягнуть Авраама. Ее молодое тело было гибким и сильным, и Авраам понял, что не удержит ее на месте. Еще секунда, и серое копыто судьбы растопчет его мечту…

Но к Аврааму неожиданно пришла помощь. Он увидел справа от ослицы зыбкую фигуру человека. Призрак был лысоват, заметно косоглаз и украшен мощными роговыми очками. На нем был неброский серый свитер, а в зубах дымилась изогнутая трубка.

Призрак схватил ослицу за правую ногу, и Аврааму сразу стало легче. Он понял, что на подмогу ему пришел сам Жан-Поль Сартр – и вспомнил слова великого француза о том, что существование всегда предшествует сущности, а изначальной духовной природы у нас нет: мы сталкиваемся с тошнотой абсурда и формируем себя в борьбе с ним через личный выбор…

Понимание помогло, но все-таки ослица была резвее. Авраам снова почувствовал, что вряд ли победит в этой битве за счастье.

И тогда слева от белого крупа появился другой призрак – стройный и элегантный, с зачесанными назад темными волосами, в двубортном костюме и сигаретой в углу рта. Он буквально излучал харизму и меланхоличное обаяние.

Авраам узнал Альбера Камю.

Камю схватил ослицу за левую ногу, и Авраам осознал вечный конфликт между стремлением человека найти ответ на бездонные вопросы бытия – и ледяным безразличием Вселенной, превращающей нас в сизифов… Но понимание абсурда, как бы напоминал Камю, должно вести не к отчаянию, а к бунту, хотя бы вот такому… Да… К принятию жизни с ее противоречиями, к наслаждению моментом и созданию собственного смысла через действие и любовь…

Этому же, по сути, учил и Сартр – и, как только Авраам постиг эту параллель, помощь справа и помощь слева слились в величественную арку духа. Могучая сила оторвала Авраама от обыденности и понесла к обещанному пиковому переживанию.

И оно пришло.

А придя, тут же оказалось в прошлом.

Трагедия любого подобного опыта, подумал с грустью Авраам, в том, что пик – это неуловимая точка. Мы не переживаем отчетливо ту секунду, когда достигаем его, и часто даже не замечаем ее. Мы то спешим к ней по крутой дороге страсти, то бессильно скатываемся в овраг пресыщения… Так есть ли пик на самом деле? Или это просто химера?

Счастье требует опустошительной борьбы, но уходит неузнанным. А химические реактивы памяти проявляют воспоминание полностью лишь тогда, когда вернуться назад уже нельзя…

Оглушенный и