и он хочет подарить тебе ту драгоценность, на которую ты ссылался всю жизнь, не подозревая, что ее не существует. Владыка Сет создаст твое фальшивое сокровище специально для тебя. Оно само упадет тебе в руки. Это будет его платой за прогулку по твоей колдовской пирамиде.

– Что это значит? – спросил Авраам настороженно.

– Сбудется в точности по сказанному тобой, – сказал Нефер. – Сперва ты потеряешь память. Потом придешь в себя в уверенности, что тебе не надо думать ни о еде, ни о крове, ни о безопасности. Затем моя лампа создаст для тебя пиковое переживание, отмеченное конечностью и непостоянством и обусловленное твоей светской культурой.

– Каким образом ты это сделаешь?

– Так, как ты объяснил. И напрасно ты думаешь, муж ослицы, что моему господину неведомо, что такое фотопластинка. Затем бытие кончится… Или мы что-то упустили?

– Нет, – ответил Авраам, – звучит все правильно, хотя мне и слышится в твоих словах какое-то глумление. Но я не знаю, как ты воплотишь эти слова в реальность.

– Сейчас узреешь.

Лампа Нефера подлетела совсем близко к лицу Авраама.

– Гляди в свет.

Сощурившись, Авраам уставился в яшмовый глаз. Через некоторое время Нефер спросил:

– Вошел ли ты в белый покой?

– В каком смысле «белый покой»? – слегка заплетающимся языком ответил Авраам. – Это можно понять как ясное спокойствие души… такое приятное забвение… а еще это могла бы быть, например, тихая и уютная белая комната… кажется, я засыпаю…

– Пусть белый покой станет всем этим вместе, – сказал Нефер, и пальцами свободной руки начертил в воздухе иероглиф.

Авраам тихонько вздохнул, наклонил голову – и все исчезло в свете лампы.

Когда он пришел в себя, вокруг была та же круглая комната – но теперь ее стены, пол и потолок сделались снежно-белыми. Авраам сидел на маленьком круглом диване в самом ее центре.

Никакой копоти, никаких поверженных статуй на полу не осталось (Авраам уже не понимал, что за черные письмена и каменные обломки ему пригрезились – наверно, из памяти еще не выветрился сон).

Он не помнил, как и почему здесь оказался, но знал, что это венец его жизни, и впереди ждет награда: с ним случится та самая пиковая светская самореализация, которой он учил, но так и не испытал сам (помешал сердечный приступ).

Было хорошо и уютно покоиться в этом понимании, и в глубинах его души совсем не осталось тревоги.

– Хочешь ли ты есть или пить? – раздался хрустальный голос под потолком.

– Нет, – ответил Авраам. – Я сыт.

– Есть ли у тебя иные телесные потребности?

– Нет. Я всем доволен.

Говорить правду было легко и приятно.

– Чувствуешь ли ты себя в безопасности?

– Да, – ответил Авраам. – В моем сердце нет страха.

– Удовлетворен ли ты своим местом среди людей?

Этого вопроса можно было и не задавать, подумал Авраам, раз его ждет такая награда, значит, люди и Вселенная весьма довольны его работой.

– Тогда, – сказал хрустальный голос, – с тобою сбудется по твоей вере. Сейчас лучи культуры упадут на фотопластинку твоего ума, твое сердце поверит им по закону созвучий, и произойдет зачатие временной светской самости…

На стене включилась большая телевизионная панель – от потолка до пола. Авраам заметил ее присутствие только тогда, когда она засветилась – он не был уверен, что она висела там прежде. Но это сразу сделалось неважно.

На экране появился рыжеволосый кудрявый мужчина интеллигентного вида в хорошем костюме – по всем признакам достигший жизненного успеха человек. Его симпатичное и умное лицо имело слегка семитские черты, и в сердце Авраама дрогнула эмпатия к незнакомому соплеменнику, столкнувшемуся, верно, еще в юности с обычными предрассудками и фобиями – но сделавшему жизнь несмотря ни на что.

Разве не таким был и сам Авраам?

Рядом с рыжеволосым в кадре появилась овца.

Рыжеволосый – Авраам уже вспомнил, что его зовут Джин Уайлдер – склонился над овцой и стал гладить ее, нашептывая успокаивающие и ласковые слова.

– Дэйзи… Я понимаю, что происходящее кажется тебе очень странным. Ты с гор Армении, а я из Джексон Хайтс. Но если мы дадим судьбе шанс, все может получиться…

При чем тут Армения? Наверняка в этом заключен какой-то едкий геополитический смысл, подумал Авраам, нынешние творцы без этого не могут. Но без контекста соль шутки была непонятна. Впрочем, роли это не играло.

Джин подхватил овцу, поднял ее перед грудью и гордо понес вперед – сначала к гостиничной конторке, а потом в номер. Положив Дэйзи на кровать, он снял трубку и заказал французское белое вино на льду и икру. Выбор Авраам одобрил – в нем было легкое экзистенциальное скольжение по экспортной гулаговской целине (будто бы донесся даже шелест коньков: loosh! loosh!).

Кроме этого, Джин Уайлдер заказал травы для своей овцы. А следующий кадр оказался таким пронзительным, что у Авраама екнуло в груди.

Джин Уайлдер и овца лежали в кровати. Джин расслабленно курил, и по влажному блеску его глаз было понятно, что между ним и Дэйзи только что случилось именно то, из-за чего на земле до сих пор продолжается жизнь (хоть в данном конкретном случае надеяться на это было трудно).

Джин Уайлдер заговорил, обращаясь к овце.

– Это было невероятно… Никогда даже в самых диких мечтах я не предполагал, что это может быть так…

Из его слов стало ясно, что минуту назад он испытал то самое пиковое переживание, о котором Авраам прочел столько лекций и написал столько страниц. Невозможно было даже придумать пример лучше.

Но ситуация вдруг осложнилась – в гостиничный номер ворвались детективы, с ними оскорбленная жена, и события покатились под откос.

Из следующих кадров, впрочем, было видно, что свет пикового переживания таки озарил жизнь Джина Уайлдера на много дней вперед – как это и должно быть в теории. Показав овцу и Джина за длинным обеденным столом, телевизионная панель куда-то пропала, но Авраам даже не заметил этого – его мысли уже получили новый импульс.

Авраам не помнил точно, кто этот Джин Уайлдер – кажется, какая-то духовная скрепа из Нью-Йорка, чуть ли не из Джексон Хайтс, упомянутых в фильме. Но ясно было, что это свой парень. И хоть действия Джина несколько расширяли представления Авраама о должном, он знал (и нередко говорил на лекциях), что именно так и бывает в истории. Все кошерное приходилось протаскивать лунной ночью сквозь окно Овертона под заливистый собачий лай.

Хрустальный голос под потолком сказал:

– Светская самость зачата и ждет реализации.

Авраам понял, что это правда.

Священный зародыш новой самости жил под его сердцем. И хоть самость эта была переменчивой и хрупкой, как все светское, она уже хотела воплотиться. Сартр учил, вспомнил Авраам, что мы создаем себя через выбор, и наше «я»