уме эти слова. Да, именно этим он и занимается – играет с Хроносом в догонялки. Прощаясь с Андерсеном, он внезапно решил выкинуть будильник, чтобы раз и навсегда освободиться от чар идущих стрелок. Тогда коридор времени станет гораздо просторнее, и он исследует все его закоулки и повороты. И пусть три месяца станут вечностью.

Идя назад к себе, он заметил свой автомобиль. Подошел к нему, прикрывая глаза рукой от Солнца, зависшего над параболической выпуклостью крыши лекционного зала. Уже собираясь сесть в машину, он заметил, что на пыльном лобовом стекле кто-то вывел:

96 688 365 498 721

Поглядев через плечо, он узнал припаркованный рядом «паккард». Наклонился, чтобы заглянуть в салон, и увидел молодого светловолосого мужчину с высоким лбом, смотрящего на него через солнцезащитные очки. За рулем сидела кудрявая девушка – ее он часто видел на факультете психологии. У нее были умные, чуть раскосые глаза, и Пауэрс припомнил, что молодые врачи называли ее Марсианкой.

– Колдрен, все шпионишь за мной? – спросил он.

Блондин в машине спокойно кивнул в ответ.

– Почти все время, доктор. – Он бросил на Пауэрса острый взгляд. – Вы не показываетесь в последнее время. Андерсен сказал, что вы забросили работу и заперлись в кабинете.

Пауэрс пожал плечами.

– Отдыхаю, только и всего. Есть много над чем подумать как следует.

Колдрен усмехнулся почти презрительно.

– Жаль, доктор, жаль. Не впадайте в депрессию из-за временных затруднений. Живите хотя бы ради Нарколепсии – она вами буквально очарована. – Он кивнул на девицу за рулем. – Я дал ей почитать ваши статьи из «Американского вестника психиатрии», так она сказала, что вы опередили свое время, просто никто этого не понял.

Девушка добродушно улыбнулась Пауэрсу, растапливая лед между ним и Колдреном.

– Вы для своих пациентов – Пастер и Мечников в одном лице.

Пауэрс усмехнулся, потупившись, перевел взгляд на Колдрена. Какое-то время двое мужчин просто смотрели друг на друга понуро, и через минуту тик заходил вверх и вниз по щеке Колдрена. Тот вскоре взял себя в руки, явно огорчившись из-за проигранных «гляделок».

– Как прошла сегодняшняя смена в клинике? – спросил Пауэрс. – Головные боли еще мучают?

Колдрен поджал губы, видимо раздраженный вопросом.

– Кто, в конце-то концов, занимается мной – вы или Андерсен? Есть у вас право задавать мне сейчас такие вопросы?

Пауэрс пожал плечами.

– Нет, скорее всего, – сказал он, внезапно почувствовав себя страшно уставшим. Зной вызывал у него чуть ли не головокружение – хотелось поскорее запереться у себя. Он открыл автомобиль, но вдруг осознал, что Колдрен может поехать за ним – и столкнуть где-нибудь на дороге в кювет или перекрыть своей машиной проезд и начать навязывать ему свои условия. Не было такого безрассудства, на какое не сподобился бы Колдрен.

– Ладно, у меня дела, – бросил он и добавил – чуть резче: – Дай знать, если Андерсену надоест возиться с тобой, как с дитем малым.

Махнув на прощанье рукой, он отошел. Из своего окна он позже увидел, что Колдрен не уехал сразу – остался чего-то ждать.

Пауэрс вошел в здание отдела неврологии и несколько минут стоял, отдыхая душой и телом в холодном вестибюле. Коротко поприветствовал медбратьев и вооруженного револьвером охранника за стойкой.

По каким-то странным причинам, едва ли ему понятным, спальные залы блока вечно притягивали посторонних, по большей части – эксцентриков и сумасшедших, заявлявшихся сюда, чтобы предложить больнице какие-нибудь мистифицированные средства для борьбы со сном. Впрочем, кто-то из них, наверное, был почти нормален. Кто-то из них преодолевал тысячи миль, чтобы оказаться тут – гонимый, видимо, странным инстинктом мигрирующего зверя да желанием познакомиться с местом, где навеки упокоится его род.

Пауэрс прошел коридором, ведущим к конторе администрации, взял ключ и через теннисный корт дошагал до бассейна на дальней стороне двора.

Бассейном уже несколько месяцев не пользовались, замок в дверях работал только благодаря стараниям Пауэрса. Войдя внутрь, он запер за собой дверь и, медленно ступая по непокрашенным доскам, дошел до самого конца – наиболее глубокой части бассейна. Он остановился на трамплине и минуту смотрел на идеограмму Уитби. Та была кое-где прикрыта мокрыми листьями и газетами, но образ все еще угадывался. Он занимал чуть ли не все дно бассейна и на первый взгляд смахивал на огромный солнечный диск с четырьмя радиальными «плечами» – примитивную юнговскую мандалу.

Раздумывая, что склонило Уитби запечатлеть незадолго до смерти этот странный символ, Пауэрс внезапно заметил что-то движущееся по середине диска. Черное, покрытое скорлупой животное длиной в фут возилось в грязи, с трудом приподнимаясь на задних лапах. Скорлупа была изрисована и в какой-то степени напоминала панцирь броненосца. Дойдя до края диска, нечто на секунду застыло, заколебалось, после чего отступило обратно к центру, не желая или не имея возможности преодолеть миниатюрный ров.

Пауэрс осмотрелся вокруг, потом вошел в одну из кабинок, окружающих бассейн, и сорвал с заржавевших держателей небольшой шкафчик для одежды. Держа его, он спустился по хромированной лестнице на дно бассейна и приблизился к явно обеспокоенному животному. Оно намеревалось уже сбежать, но Пауэрс схватил его и впихнул в шкафчик.

А увесистая такая зверушка оказалась, не легче кирпича. Пауэрс дотронулся до массивного оливкового панциря, откуда высовывалась треугольная голова, похожая на голову ужа. Глаза с тремя веками, смотревшие на него со дна ящика, заторможенно моргали.

– Готовишься к сильному зною, – пробормотал себе под нос Пауэрс. – Этот свинцовый панцирь, врожденный зонт, должен тебя охлаждать…

Он закрыл дверку, вылез из бассейна, прошел через контору администратора и направился к своему автомобилю.

Дневник Пауэрса:

Колдрен все еще держит на меня какую-то глупую обиду. Он не смирился со своей изоляцией и постоянно исполняет некие ритуалы, заменяющие ему часы сна. Я должен, быть может, сказать ему о своем быстро приближающемся нулевом рубеже, но он наверняка воспримет это как последнее непростительное оскорбление. Я имею в избытке то, чего он так отчаянно жаждет. Неизвестно, что могло бы случиться. К счастью, эти мои ночные кошмары в последнее время не так докучают…

Отодвинув дневник в сторону, он лег подбородком на стол и какое-то время смотрел за окно, на белое дно высохшего озера, тянущееся до самого горизонта. На расстоянии трех миль, на противоположном берегу, в ясном воздухе второй половины дня вращалась чаша радиотелескопа; с его помощью Колдрен неустанно вслушивался в Космос, рыская в миллионах кубических парсеков пустоты, как древний кочевник на берегах Персидского залива.

За спиной Пауэрса журчал климатизатор, поток холодного воздуха омывал небесно-голубые стены комнаты, в сумерках потихоньку становившиеся иссиня-черными. Снаружи