за июль и август нумерация велась дважды и один раз с начала. Людей через список прошло двадцать девять; налицо на исход года тринадцать; убито шестеро, вывезено ранеными четверо, изъято по разнарядке двое, переведены приказом трое, не числится один. Сумма сходилась, и он проверил её дважды, потому что впервые за год она сходилась без остатка. Четверо из тринадцати не спали своё ни одной ночи за декабрь.

Он перечитал этот столбец дважды и заметил в нём то, чего не искал: в графе «убито» за весь второй год войны стояло меньше, чем за одну неделю прошлой зимы, а в графе «вывезено ранеными» — больше, и это была не удача, а следствие того, что они выучились уходить раньше и что раненых стало кому и на чём вывозить.

Ниже он выписал то, за что часть отвечает и что можно предъявить: четыре промеренные величины по флангу, двенадцать очагов, установленных дохождением, счёт по бортам за пять недель, счёт по западной дороге за восемь суток, один проход через балку, одно целеуказание и одна законченная радиоигра.

Ничего из перечисленного не имело её имени ни в одном документе выше уровня Рогова, и это он тоже записал, но не в сводку, а рядом, на обороте, для себя, и, записав, вычеркнул.

Потом он остался один и достал карту.

Не рабочую, а ту, что возил с лета: склеенную, с обтрёпанными сгибами, где всё лето он отмечал не свои маршруты, а чужие.

Он положил палец на узел, от которого расходились обе ветки, и подержал его там второй раз за месяц.

К этому узлу теперь шло с востока и с юга всё сразу: и то, что уходит из кольца по воздуху и уже почти не уходит, и то, что снимается за хребтом и пошло по западной дороге.

Кто держит этот узел, тот держит их всех.

Он это знал, и знал он это не по своим двенадцати столбцам, а тем единственным способом, каким знал всё крупное с сорок первого года, — и в этом заключалась вся беда, потому что способ этот весь этот месяц отказывал.

Он сел и стал вспоминать, когда.

Раньше это выходило само собой: он открывал в себе месяц и число, как открывают справочник на нужной странице, и число стояло там, где ему полагалось стоять, и от него можно было считать вперёд, и счёт этот ни разу за два года его не обманул.

Теперь не открывалось.

Он помнил, что узел будет иметь значение, и помнил, что вокруг него сложится нечто крупное, и на этом всё кончалось: ни месяца, ни исхода, ни цены, ни даже того, чьей стороне этот исход станет в итоге дороже, — ничего из того, чем он привык распоряжаться, у него больше не было.

Он проверил себя по трём вещам, которые в этом году знал наперёд, и увидел, что все три сбылись не так.

Кольцо сомкнулось на сутки раньше. Деблокада встала дальше от котла, чем должна была. Аэродром, о котором он вообще ничего не помнил, кто-то взял двадцать четвёртого декабря, и в его памяти этого числа не было вовсе.

Он посидел с этим четверть часа и признал наконец, вслух и сам себе, то, чего не признавал всю осень, откладывая с недели на неделю и подменяя рабочими доводами.

Карты больше нет.

Есть местность, ремесло и двенадцать столбцов с фамилиями и часами. Есть люди, которых тринадцать налицо и шестнадцать по списку, и один из них лежит сейчас в тыловом госпитале за двести вёрст и не знает и, вероятно, никогда не узнает, что вышло из его четырёх минут.

И есть узел на склеенной карте, о котором он знает только то, что он важен, и не знает ни числа, ни цены.

С этого места, подумал он, всё придётся считать заново, по одному разу и без права на второй промер, — то есть ровно так, как считают все, кто не помнит наперёд ничего.

Он сложил карту и убрал её в сумку — к зимней ориентировке, циркуляру в шесть строк и расписке, написанной в четыре.

Потом он взял чистый лист и написал последнюю бумагу этого года.

Это была заявка. Он просил перевести часть западнее, в полосу к узлу, и просил не намёками, а по форме: район, обоснование, срок, потребное пополнение. Обоснованием стояли восемь суток счёта по западной дороге, соотношение направлений по дням и фамилии тех, кто считал.

О том, что сложится вокруг узла, он не написал ничего. Он этого не знал.

Он знал только, что всё, что снимается с юга, идёт туда, и что считать это надо оттуда, а не отсюда, и что если ждать, пока задачу поставят, считать будет поздно.

Бумага выходила такая, какие наверху читают один раз и откладывают, и он это понимал, пока писал, и в октябре понимал то же самое и про ту, октябрьскую.

Ту, октябрьскую, в итоге прочли.

В землянке в этот час было тихо. Дед спал сидя. Кондратьев чинил ремень. Костров вполголоса считал сам себе группы по пять, и слышно было только его.

До нового года оставалось два часа, и никто в части об этом не заговорил.

Воронин дописал заявку, подписал и положил на ящик, чтобы ушла с первой оказией.

Потом посмотрел на часы и записал в рабочую тетрадь время, как записывал всё, что повторяется.

Год кончался. Это тоже повторялось, и до сих пор всякий раз он знал, что будет в следующем.

Глава 25

«Коридор»

Заявку взяли третьего января.

Не «рассмотрели» и не «приняли к сведению». Взяли.

Третьего пришло предписание. В нём стоял тот самый район, который он назвал. И срок выхода — пятое.

Он прочёл и посчитал не пункты, а сутки.

Заявка ушла первого. Ответ помечен вторым. Между ними меньше суток.

Второй раз за месяц. И оба раза означали одно: где-то наверху уже лежало то же самое, добытое другими, и его бумага не открывала, а подтверждала.

Он этому не обрадовался и не огорчился.

Он посчитал так: раз подтверждает — читают. Раз читают — прочтут и следующую.

Пошли пятого. Одиннадцать человек, две подводы, рация.

Дед ехал. Костров шёл. Озерова шла.

Мороз держал третью неделю. Колеи стояли каменно. Подводы шли не по дороге, а рядом.

На новом месте их встретил Рогов, и задача его впервые за войну была сформулирована не через предмет, а через вопрос.

—