Глава 18 Долг в книге

Дверь в хозяйственную запиралась изнутри на засов, и я вставила его сама, прежде чем открыть хозяйственную книгу. Пальцы мужа остались на странице закладкой. Я переложила закладку на чистый лист, потому что мужская грязь на моих счетах мне не нужна.

На столе стояла плошка с водой. Я опустила в нее амулет, чтобы видеть яснее. Камень прояснел, вода осталась холодной.

Я считала долг. Монеты лежали в медном лукошке отдельно от серебра мужа. Клейменый талер Гржешко я положила сверху, чтобы он лежал первым в записи. Двадцать восемь монет, две клейменые. Пошлина уже оплачена, остался долг за луг.

Перо я держала левой рукой. Правая дрожала. Это не от холода.

Шаги в коридоре были тяжелые, потом стали легче. Радан остановился у двери. Я знала, что он не войдет, потому что дверь была закрыта изнутри, а он никогда не ломал мои засовы.

— Долг, — сказала я через дверь. — Тридцать серебряных за луг. Плюс проценты за полгода. Муж платить не будет.

Молчание. Потом его голос, низкий и ровный, ровнее, чем нужно для живого человека.

— Совет будет завтра. Я буду.

Я черкнула в книге: «Долг по закладной луга. Совет. Завтра.» Под датой поставила свое имя и ниже попросила Ирму расписаться как свидетеля, потому что Ирма должна знать, что я считаю чужие деньги и не отдаю своих.

Амулет на столе стал прохладным. Это значило, что муж не лгал мне рядом в эту минуту. Но он не лгал и тогда, у двери, когда говорил, что любит.

Я вытерла перо о тряпку и отложила книгу. Потом открыла засов и вышла в коридор сама. Радан стоял у стены, правая рука в кармане, синева ушла с лица на запястье. Он смотрел на меня, как смотрят на счет, в котором не сходятся два столбца.

— Я не отдам ему постель, — сказала я. — И ключ от покоев. И право войти в мою комнату.

Он не кивнул. Он качнул головой один раз, едва заметно.

— Совет завтра, — повторила я. — Ты будешь. Муж будет. Отец Бронислав запишет.

— Бронислав запишет, — сказал он.

Я подумала, что надо бы сказать что-то человеческое, но у меня не было человеческого. У меня был долг и счет, и гарнизон, и завтрак, и соль, которую он мне привез. Я повернулась к лестнице, но остановилась.

— Спасибо за соль.

— Я привез казначея, — сказал он. — Войтек пришел. Муж прислал своего. Они считают серебро у дверей зала.

Я пошла к дверям зала, потому что считать серебро мужа я должна была сама.

У дверей стояли двое. Войтек, сухой мужик с заячьей губой, и второй, постарше, в камзоле с чужой вышивкой. Между ними на скамье лежали мешки с серебром, перевязанные шнурками с печатями.

Я подошла. Казначей мужа поклонился первым.

— Госпожа, супруг ваш приказал пересчитать.

Я положила ладонь на ближайший мешок. Шнурок был завязан узлом, который мне не нравился: узел был мой, домашний, из кухонной бечевки. Такие узлы вязала Тарасова жена.

Я развязала мешок сама. На ладонь мне легла монета. Я подняла ее к свету. Лицо у талера было чужое, клеймо не здешнее.

— Чужое серебро, — сказала я. — Клеймо северное. Наш луг такого не дает.

Казначей мужа побелел. Войтек промолчал.

Я вернула монету в мешок и завязала шнурок обратно.

— Совет, — сказала я. — Завтра. При свидетелях. Отец Бронислав запишет каждое слово.

Я повернулась и пошла назад, мимо Радана, не поднимая глаз, потому что если бы я подняла глаза, он бы прочел по моему лицу, что я впервые за три года чувствую, как у меня трясутся руки не от страха, а от злости.

У хозяйственной я остановилась. За моей спиной было тихо. Потом раздался один тяжелый вдох, и синева с его запястья, которую я все-таки увидела краем глаза, сползла ниже, к пальцам, которых он не мог сжать в кулак.

Я вошла, закрыла дверь, опустила засов. Положила ладонь на книгу.

Долг был записан. Завтра совет. Завтра отец Бронислав получит слово. Завтра муж узнает, что клеймо на его серебре северное, а его шнурок из моей кухни.

Я задула свечу, потому что счет был кончен, а утро будет длинным.

Свечной огарок зашипел, когда я подвинула к нему медное лукошко с монетами. На лавке уже лежала раскрытая хозяйственная книга, заложенная пальцем мужа на странице, которую он сам считал пустой. Нужная запись была на обороте, между счетом за соль и долгом по сену, под моей рукой, моей краской, моим почерком.

Я водила пальцем по цифрам, пока цифры не перестали дрожать. Тридцать серебряных за луг, плюс проценты за полгода. Минус пошлина, которую я уже заплатила в палате, одним клейменым талером Гржешко из его жалованья. Долг оставался, и долг был не мой.

На столе стояла плошка с водой. Я опустила в нее амулет, чтобы видеть яснее. Камень прояснел, вода осталась холодной. Это значило, что муж в зале сейчас говорил правду. Он говорил правду, когда говорил, что любит. Это было хуже лжи.

— Я не отдам ему постель, — сказала я. — И ключ от покоев. И право войти в мою комнату.

Он не кивнул. Он качнул головой один раз, едва заметно.

— Совет завтра, — повторила я. — Ты будешь. Муж будет. Отец Бронислав запишет.

— Бронислав запишет, — сказал он.

— Спасибо за соль.

Я пошла к дверям зала, потому что считать серебро мужа я должна была сама.

Я подошла. Казначей мужа поклонился первым.

— Госпожа, супруг ваш приказал пересчитать.

— Чужое серебро, — сказала я. — Клеймо северное. Наш луг такого не дает.

Казначей мужа побелел. Войтек промолчал.

Я вернула монету в мешок и завязала шнурок обратно.

— Совет, — сказала я. — Завтра. При свидетелях. Отец Бронислав запишет каждое слово.

Я вошла, закрыла дверь, опустила засов. Положила ладонь на книгу.

Я задула свечу, потому что счет был кончен, а утро будет длинным.

К утру я уже знала, что делать. У меня была работа.

Я спустилась в кухню до рассвета, когда печь еще холодная. Тарас уже сидел у стола, чистил ножом репу и не поднял головы.

— Закваска, — сказала я. — Три меры на гарнизон. Хлеб на три дня. Соль из мешка Радана, отдельно.

Он кивнул, не переставая работать ножом.