Когда «блюститель закона» закончил свои разглагольствования и председатель хунты предоставил слово руководителям союза, они почувствовали, будто мозги их туманом заволокло. Из всего, что Шахтер старался втолковать им, не сохранилось ни единой мысли, ни одного слова.

— Господин президент,— проговорил, собравшись с силами, Туми, между тем как дядюшка Агапу что-то шепнул на ухо Илаку и тот кинулся опрометью прочь.— Испанского мы не знаем, а потому не поняли ни слова и просим, пускай нам повторят на нашем языке все, что сказал доктор.

Доверенный генерала с присущей ему хитростью возразил против этого требования: чем попусту тратить время, не лучше ли крестьянам изложить свои претензии и доводы. Председатель, кинув насмешливый взгляд на доверенного, велел секретарю перевести на язык кечуа не только речь адвоката, но и все зачитанные в начале заседания документы. Из перевода стало ясно, что адвокат пытался доказать, будто Сайпуренда — «сельскохозяйственное предприятие» и стоит под защитой буквы и духа закона о земельной реформе, а следовательно, «не подлежит отчуждению». Он обещал доказать в ходе заседания, что речь идет о «производстве», где всего несколько месяцев назад кипела сельскохозяйственная и скотоводческая деятельность. Когда переводчик дошел до этого пункта, толпа разразилась бурей негодования; послышались свистки и громкие выкрики:

— Полдюжины захудалых коров!

— А доили их господские служанки!

Между тем Илаку обегал все вокруг в поисках Шахтера. И вот, в конец измученный, нашел его под навесом в беспечной беседе с Микитой. Молодого паренька словно ножом полоснуло по сердцу.

— Ты что здесь с девушкой расселся! — крикнул он, задыхаясь от ярости.— На заседании нам совсем рот заткнули. Ступай туда!

Шахтер бросился бегом к помещичьему дому. Дорогой Илаку почувствовал острое, жгучее раскаяние. Ослепленный гневом и ревностью, он грубо обошелся с товарищем.

— Не сердись на меня,— шепнул он сокрушенно на бегу.— У меня как-то невзначай вырвалось... Не знаю...— тут он хотел было прибавить что-то о Миките, но не решился; к чему ревновать, ведь девушка всякий раз давала ему отпор, он с этим уже свыкся, да и мало ли в деревне других красивых невест.

Во дворе помещичьего дома царила гнетущая тишина. Как говорится, муха пролетит, и то услышишь. На звук шагов Шахтера все головы повернулись, и из груди крестьян вырвался вздох облегчения. Видно, все, даже начальники, ожидали появления этого человека.

Доверенный, казалось, задался целью возражать решительно против всего; он потребовал удалить Шахтера с заседания, ведь Шахтер не является законным представителем, а потому нет надобности выслушивать его доводы. Председатель снова усмехнулся и не только предоставил вновь пришедшему слово, но и велел секретарю внимательно и точно записывать все, что он скажет. Хотя в руках Шахтера не оказалось никакой брошюрки, было ясно, что он на зубок знает земельную реформу. Изложив статью закона о «непроизводительной латифундии» и о «сельскохозяйственном предприятии», он заявил, что в Сайпуренде никому и во сне не снился трактор или иная машина. Тот факт, что здесь когда-то паслось с полдюжины коров местной породы, еще не говорит о механизации или промышленном значении поместья. Перед нами латифундия, где никогда не существовало другого вида обработки, кроме сдачи участков в аренду; к тому же налицо излишки земли, а потому, согласно закону о земельной реформе, каждому крестьянину полагается дополнительный надел.

Адвокат не потрудился опровергнуть доводы Шахтера, ограничившись просьбой зафиксировать в протоколе его точку зрения, ранее им изложенную. Далее он заметил, что не все претенденты на дополнительный надел состояли арендаторами латифундии, а иные являются, кроме всего прочего, мелкими собственниками и не подпадают под действие закона. Для примера он упомянул Туми. Шахтер немедленно опроверг довод адвоката. Этот крестьянин родился на помещичьей земле, которую он с детства поливал своим потом, трудясь на благо хозяина. Новый закон не исключает из общего правила крестьян, владеющих собственным клочком земли, или тех, что в силу произвола помещика потеряли в свое время арендный участок.

Прежде чем закрыть заседание, председатель объявил, что к работе допускаются оба землемера — один от помещика, другой от арендаторов. Да, да, от арендаторов, а отнюдь не от Саукапанпы, которая тянула в свое время с крестьян деньги, якобы для оплаты землемеров; когда же крестьяне пожаловались, что деньги они внесли, а землемеров не видели, начальник Саукапанпы разразился бурей негодования и угроз по адресу «коммунистов», заслуживших, по его мнению, хорошей взбучки. Пришлось снова собирать деньги и обратиться за помощью к товарищам из города, чтобы не упустить время.

После заседания власти уселись в машину, на которой прибыли, и укатили, а землемер, желавший немедленно приступить к работе, остался. Но положение его оказалось нелегким: сколько он ни просил и ни настаивал, никто из крестьян не пожелал помочь ему или хотя бы выслушать его. Волей-неволей пришлось обратиться к другому землемеру, вдвоем они смогут положить начало работе, чтобы затем каждый из них действовал в интересах своего доверителя. Но руководители союза, помогавшие своему землемеру, наотрез отказались от предложения противника. Шахтер, однако, иначе смотрел на дело, считая, что вдвоем землемеры быстрее справятся с работой. И в конце концов индейцы поняли, что их друг прав.

Поместье представляло собой обширный четырехугольник пахотных и луговых земель с несколькими неширокими оврагами, двумя-тремя дорогами и помещичьим домом. Таким образом, измерить границы можно было за час с небольшим. Как раз в том месте, где начали протягивать рулетку, стоял старый, ветвистый кактус, который, казалось, ждал, когда люди закончат свою работу, чтобы предложить им отдых под свежей тенью зелени; солнце падало отвесно, воздух накалился. Подойдя наконец к кактусу, люди увидели Микиту; опершись о ствол дерева, она сидела рядом с завернутым в полотно чугунком и кувшинчиком чичи. Полдник оказался обильным: курятина, картошка, кисель, маисовая каша, брынза. Усевшись под деревом, Шахтер поймал на себе девичий взгляд, исполненный нежности. Горячая волна охватила его. Он уже давно ждал такого взгляда и наконец дождался. Уже давно мысль о девушке не покидала его, а образ ее жил в тайнике его сердца, как гнездо горлинки, спрятанное в гуще листвы. Но он не давал своему чувству прорваться наружу, ведь он не знал, какой отклик встретит оно в девичьем сердце, а больше всего боялся напугать ее отца, потерять дружбу с ним; не рухнет ли тогда здание, которое ему с таким трудом удалось воздвигнуть.

Еще не успели покончить с полдником, как вдруг появились мать Илаку и жена дядюшки Хасу с полными чугунками всякой снеди и кувшинчиками чичи. Сочные куски баранины и жареные кролики усердно запивались доверху