я звонила ей тогда — беременная — и что она сказала мне "оставить его в покое", у нее был шок.

Она позвонила сама.

Долго молчала.

Потом сказала, что просто хотела, чтобы он вернулся в Сербию. Что была уверена, что я его "держу".

Она извинялась передо мной.

Я сказала, что понимаю.

Я правда понимаю.

Но простить и понять — это разные вещи.

Но больше всего меня беспокоил Горан. Его позиция была бескомпромиссна.

— Горан, не надо. Что бы там ни произошло, но она твоя мать, — уговаривала я его.

— Ты не понимаешь. Она тогда решила за меня, Яна, — жестко ответил он.

Я хмыкнула.

— Видимо, это у вас семейное.

Он молчал долго.

Очень долго.

— Ты ее защищаешь? — спросил в итоге.

— Нет. Я защищаю тебя. От тебя самого. Она ошиблась, Горан. Но и ты ошибся. Тебя простили. Прости и ты.

В итоге, они общаются. Ну как… иногда созваниваются. Поздравляют друг друга с праздниками.

Иногда она приезжает сама — с чемоданом, с гостиницами, с подарками, со сдержанной неловкостью.

С Никитой она очень мягкая. С нами — осторожная.

Но, на самом деле, я рада, что хоть так.

Я продолжаю работать в той же компании, правда получила повышение.

Мне все нравится, и мне комфортно. А еще я закончила все-таки универ.

Про реакцию коллег, когда вскрылась правда про нас с Гораном, хочу сказать отдельно.

Это был… мини-апокалипсис.

Все сидели с открытыми ртами.

Лера чуть не заплакала, но потом взяла себя в руки и пожелала счастья.

Галя надулась, как мышь на крупу, но потом отошла. Правда с тех пор стала осторожнее в высказываниях.

А вот Валя вся пошла багровыми пятнами и вылетела из кабинета. Оказалось, она прямиком отправилась в отдел кадров и написала заявление. Ну, может, и к лучшему.

Вечером в доме шумно.

Никита строит что-то из Лего на полу гостиной. Горан сидит рядом, в рубашке с закатанными рукавами, и объясняет, почему "по инструкции — это для слабаков".

— Пап, ты опять не так собираешь! Тут по-другому нарисовано!

— Я собираю лучше.

— Нет!

— Да.

— Нет!

Я стою у стола и режу овощи, слушаю их спор и вдруг ловлю себя на том, что улыбаюсь.

Горан поднимает на меня взгляд.

— Что?

— Ничего.

— Ты опять что-то думаешь.

— Я всегда что-то думаю.

— Это я знаю.

Он возвращается к Лего.

— Никита, не ломай конструкцию. Если ломать, ломай красиво.

— Пап!

Я смеюсь.

— Мам! — Никита поднимает голову. — Бабушка звонила. Звала летом в Сербию. Мы поедем?

Я многозначительно переглядываюсь с Гораном.

— Поедем, — отвечает он. — Ненадолго.

— А бабушка будет ворчать?

— Будет, — невозмутимо говорит он.

— Класс.

Мы смеемся.

Горан встает, подходит ко мне, забирает из рук нож.

— Иди, отдохни. Я дорежу.

— Ты же сейчас скажешь, что я неправильно режу?

— Конечно скажу.

Я толкаю его плечом.

Он перехватывает меня за талию, коротко прижимает к себе, целует в шею.

С ковра гостиной доносится:

— Я все слышу!

— Ты башню давай доделывай.

— Да толку — она сейчас упадет, ты ведь не по инструкции делал.

— Не упадет. Я все рассчитал.

Башня падает.

— Ну! Я же говорил! — восклицает Никита.

— Статистическая погрешность, — пожимает плечами Горан.

— Ноль целых три десятых процента, — добавляю я.

Он хмыкает.

— Не напоминай.

— Я просто фиксирую редкий случай.

Никита переводит взгляд с меня на него:

— А что такое ноль три процента?

— Это когда очень мало, — говорю я.

— Почти невозможно, — уточняет Горан.

— Но все равно случается, — добавляю я.

Горан смотрит на меня.

— Ага, — говорит он. — Бывает.

Никита уже не слушает. Он строит заново.

— Пап, иди помогай! — зовет он.

— Иди, тут уже нечего портить. Только в духовку поставить, — я забираю у него нож.

— Ладно, — кивает он и идет к сыну.

— Держи вот это.

— Давай.

— Мам! — кричит Никита через минуту. — Он опять все неправильно ставит!

— Я не вмешиваюсь, — отвечаю я. — Это ваши мужские разборки.

— Мы разберемся, — спокойно говорит Горан.

— Пап, если опять упадет?

— Значит, будем строить еще раз.

Конец