Но если я вернусь… меня ждет пожизненное. Или быстрая пуля. Я никогда не смогу дать Яне ту жизнь, о которой мы шептались по ночам. С камином, детским смехом и тишиной. Ту жизнь, которую она заслуживает.

Решение приходит не как озарение, а как приговор. Едкое, как желчь, разъедающее душу. Но у меня нет выбора.

Нахожу в памяти один номер из прошлого. Звоню. Голос мой глух и лишен всяких эмоций.

— Егор? Это Уолс. Да, живой. Молчи. Для всех я труп. И должен им остаться. Мне нужны новые документы. Полный комплект. И молчание. Ни Мураду, ни Яне ни слова. Понял?

Егор и Олег Сулаевы — сводные братья и мужья Тоси. Подруги моей Янки. Не так давно я помог им, а теперь мне нужна их помощь.

Егор на том конце провода молчит секунду, потом коротко, по-деловому:

— Понял. Будет сделано, Уолс.

Вешаю трубку. И чувствую, как с последним щелчком что-то навсегда умирает внутри.

Сердце не просто разрывается, его вырывают с корнем, оставляя лишь холодную, зияющую пустоту.

* * *

Проходит неделя. Я почти на ногах. Сил мало, каждое движение отзывается болезненным эхом во всем теле, но жить можно.

Новый паспорт на имя Кирилла Волошина лежит в кармане. Он чист.

Стою у окна в чужой безликой квартире и смотрю на ночной город. Она там. Где-то среди этих огней. Моя Янка. Моя принцесса.

Воспоминания накатывают, не спрашивая разрешения. Ее запах, сладкий, словно мед. Шелк кожи под моими пальцами. Звонкий заразительный смех, вдребезги разбивавший лед в моей душе. Ее тихий и нежный голос, шепчущий мне на ухо: «Я люблю тебя».

От воспоминаний становится физически больно. Так больно, что перехватывает дыхание и хочется выть, биться головой о стену, лишь бы прекратить эту пытку.

Сжимаю кулаки до хруста, чувствуя, как болят еще не зажившие раны. Но физическая боль — лишь слабое эхо той вселенской пустоты, что поселилась внутри.

Звонит Егор.

— Сегодня были похороны. Яна и Мурад… были там. Уверен, что не хочешь открыться?

Похороны. Мои похороны. Яна и Мурад. Они опустили в землю пустой гроб, прощаясь со мной. Представляю ее лицо: бледное, измученное. Ее глаза, которые всегда сияли для меня, пустые, безжизненные.

— Прости, принцесса, — шепчу я в гробовую тишину чужой комнаты, и слова застревают в горле комом. — Прости. Это ради тебя. Ради нас. Ради того, чтобы мы смогли жить дальше.

— Спасибо, Егор, — выдавливаю я, и это «спасибо» звучит как насмешка над самим собой. — Осталось последнее…

Глава 74

Яна

Сердце выскакивает из груди. Ноги несут меня по горячему асфальту. Это не может быть правдой!

Он призрак. Сон. Я просто обезумела от горя!

Но Уолс здесь. Реальный. Избитый, перебинтованный, но живой. Любимые волчьи глаза смотрят на меня с такой любовью и болью, что во мне все переворачивается.

— Клим! — это не крик, а выдох, полный облегчения, ярости и невероятной всепоглощающей радости.

Я прыгаю на него, обвивая руками сильную шею, прижимаюсь к его груди, чувствуя под повязками твердые мышцы.

Клим пахнет дорогим парфюмом, лекарствами и… собой. Это он. Мой волк. Живой.

— Принцесса, — хрипит Клим, и его единственная здоровая рука сжимает меня до боли. — Моя Янка.

Я смотрю в его глаза, и вдруг все внутри закипает. Радость сменяется ослепляющей бешеной яростью. Вся моя боль, все слезы, вся пустота этой недели вырываются наружу.

— Ты… ублюдок! — шиплю и с размаху бью его по лицу.

Пощечина звонко раздается в тишине. Голова Клима дергается, но мужчина улыбается. На его скуле расползается красный след.

— Ты живой! — кричу, и слезы снова душат меня, но теперь это слезы гнева. — А я… я тебя хоронила! Плакала над пустым гробом! Я сходила с ума! Как ты мог?!

— Яна, — пытается вмешаться Мурад, подходя ближе. Его лицо выражает облегчение и… вину?

— Молчи! — оборачиваюсь к нему. — Ты тоже! Ты знал! Я вижу по твоей роже, что знал!

— Я готов на любые пытки, принцесса, — тихо говорит Клим, и уголки его губ ползут вверх в этой знакомой порочной ухмылке. — От тебя хоть каждый день. Лишь бы ты так же горячо меня встречала.

— Заткнись! — рычу, отскакиваю от него на шаг. Вся дрожу от нахлынувшей ярости. — Вам двоим просто нравится меня мучить? Играть в свои дурацкие игры? Ненавижу вас! Мне и моему малышу не нужен такой папаша, который инсценирует свою смерть!

Воздух застывает. Улыбка сползает с лица Клима. Волчьи глаза расширяются, становятся круглыми, почти невинными. Он смотрит на меня, потом переводит взгляд на мой живот.

— Что? — его голос срывается. — Ты… беременна?

Игнорирую его, упиваясь своей обидой. Поворачиваюсь к Мураду.

— Ты знал? С самого начала?

Мурад тяжело вздыхает, проводя рукой по волосам.

— Не с самого начала, детка. Я начал догадываться, когда тела не нашли после взрыва. Никаких останков. Багир с ребятами прочесали все. Но я боялся дать тебе надежду, чтобы не сломать окончательно, если тело все-таки отыщут. А пустой гроб… это был единственный способ закрыть дело для ментов и заставить тех, кто за нами следил, поверить в его смерть.

— Почему вы мне не сказали? — голос дрожит, предательски выдавая мою уязвимость. — Мне было так больно! Я думала, что потеряла его навсегда!

— За тобой наверняка следили, Янка, — тихо говорит Мурад. Его взгляд становится острым, анализирующим. — Точно. Те «менты», что приезжали к нам, были не из обычного отдела. Багир их пробил. Это была спецгруппа. А твоя истерика, то, как ты их послала… — он пытается ухмыльнуться, но получается криво, — стало лучшим доказательством, что ты искренне верила в его смерть. Они отстали.

— Ненавижу вас, — шепчу, отступая еще на шаг. Внутри настоящая война. Радость, что он жив, борется со жгучей, мощной обидой. — Обоих. И не прощу. Никогда!

— Ох, блядь, — стонет Мурад. — Янка, родная…

— Принцесса, — Клим делает шаг ко мне, но я поднимаю руку.

— Не подходи!

Он не слушается. Подходит и здоровой рукой обвивает мою талию. Я снова бью его, уже слабее, от бессилия.

— Сказала: не прощу! — кричу ему в лицо.

— Знаю, — Клим прижимает меня к себе, и я чувствую, как он весь напряжен от боли. — Я заслужил. Буду умолять о прощении каждый день. Всю жизнь.

Вырываюсь. Слезы текут ручьем, но это уже не истерика. Это катарсис. Боль и радость, смешиваясь, разрывают меня на части. Я поворачиваюсь и, не глядя на них, иду к лимузину.

— Везите меня куда-нибудь. И не смейте ко мне прикасаться.

Мужчины послушно следуют