— Тихо, Янка. Ничего не прошу. Просто будь рядом. Этого достаточно.

Тянусь к нему и нежно, со всей невысказанной благодарностью и любовью целую его. Губы теплые, мягкие, родные.

— Только ты остался у меня, — шепчу, прижимаясь лбом к его. — Только ты. Я люблю тебя.

И тут мой Горцев странно, по-хитрому улыбается. В его глазах вспыхивает тот самый огонек, который я не видела целую вечность.

— Поверь, детка, скоро все изменится, — говорит загадочно.

Я отстраняюсь, смотря на него с недоумением. Что это? Шутка? Чему он может радоваться? Злость, острая и несправедливая, снова шевелится во мне.

— Что… что изменится? — спрашиваю, голос мой звучит резко. — Что может измениться, Мурад? Он мертв!

Но Горцев лишь качает головой, и его улыбка становится еще шире. — Подожди немного.

Самолет снижается, идет на посадку. За иллюминатором ослепительное солнце, голубое небо. Мы приземляемся.

Мурад берет чемоданы и помогает мне сойти по трапу. Воздух густой, горячий, пахнет морем и цветами. Стою, ничего не понимая, чувствуя себя совершенно потерянной.

К нашему самолету плавно подъезжает длинный черный лимузин. Дверь открывается.

И из нее выходит…

Сердце останавливается. Дыхание перехватывает. Мир сужается до одной точки.

Клим.

В белом льняном костюме, который ему так идет. Одна рука в гипсе, голова перевязана, на лице синяки и ссадины.

Но он живой. Стоит. Дышит. Смотрит на меня своими волчьими глазами, в которых теперь нет ни льда, ни ужаса, а только бесконечная всепоглощающая любовь.

Я замираю. Не верю. Это мираж. Галлюцинация.

— Принцесса… — зовет меня. Слышу хриплый низкий голос, который я думала, больше никогда не услышу.

Бросаю сумочку и бегу к нему…

Глава 73

Клим

Огонь. Он везде. Пожирает воздух, мебель, стены. Жар обжигает легкие с каждым вдохом.

Но я не чувствую ничего, кроме ледяной ярости. Женька словно призрак. Озлобленный и полный ненависти.

Я понимаю, что мой брат умер двадцать лет назад. Осталась лишь оболочка.

— Сука! Я тебя убью! — рычит он, бросаясь на меня.

В руках Женьки блестит нож. Черт! Это не есть хорошо!

Уворачиваюсь, чувствую, как лезвие проносится в сантиметре от горла. Бью брата кулаком в корпус. Женя хрипит, но не отступает. Его глаза под маской горят настоящим безумием.

— Ты должен был сгореть тогда! Вместе с ней! — плюет мне в лицо кровью. — Наша мать зовет тебя в ад, братик!

— Не смей о ней говорить! — реву я, снова атакую.

Мы падаем на пол, катаемся по раскаленному ковру. Дым выжирает глаза. Женька сильнее, чем я думал. Отчаявшийся, одержимый. Он впивается зубами мне в плечо. Рычу от боли и ярости.

— Я… тебя… уже… похоронил! — вырываюсь, перекатываюсь, оказываюсь сверху. Пальцами сжимаю его горло. — Так что… отправляйся в ад, братишка! Я сам тебя туда отправлю!

Он бьется, пальцами целится мне в глаза, но я жестко сдавливаю его горло. Смотрю в безумные глаза мальчика, которого когда-то любил. А теперь монстра, который хотел отнять у меня всё. Я не оставлю его в живых. Сам сдохну, но это чудовище навсегда сгинет.

Глаза Женьки закатываются. Тело обмякает. Маска съезжает набок, открывая изуродованный ожогами подбородок. Он мертв.

Отползаю от него, тяжело дыша.

Но ад только начинается. С потолка с грохотом падает люстра. Огненная волна окатывает меня жаром. Кричу, откатываюсь к окну.

Стекло трескается от жара, затем раздается характерный звук. Осколки дождем сыплются на меня. Закрываю голову руками, отползаю за уцелевший диван. Единственное укрытие в этом пекле.

— Блядь! — сквозь стиснутые зубы вырывается мат. Все мысли о ней. О Яне. Она должна быть уже в безопасности. Она должна жить.

Пламя пожирает зал, подбирается ко мне. Жар такой, что плавится подошва ботинок. Единственный путь — в окно. В черную бездну.

Разбегаюсь и прыгаю. В спину будто смотрит насмешливый взгляд моего мертвого брата.

Падаю. Кажется, вечность. И затем — удар. Жгучая, разрывающая, всепоглощающая боль во всем теле.

Что-то хрустнуло с противным сухим звуком. Ребра? Нога? Мозг отказывается анализировать. Важно одно: я жив. Черт возьми, я все еще жив!

Сверху оглушительный рев, взрыв, от которого содрогается здание. На меня обрушивается шквал огня и обломков. Боль становится фоном, белым шумом агонии.

Но я ползу. Инстинктивно, как раненое животное, движимое одной единственной мыслью: прочь.

Куда угодно, лишь бы подальше из этого ада. В глазах темнеет. Боль пожирает сознание, но я ползу.

Обожженными и окровавленными пальцами цепляюсь за что-то холодное, металлическое.

И все. Темнота накрывает с головой…

* * *

Прихожу в себя от тихих, настороженных голосов. Они будто доносятся сквозь толщу воды.

— Макс, смотри, он открыл глаза.

Моргаю. Резкая сверлящая боль бьет в виски. Вижу потолок. Чужой. Чистый, белый. Чувствую запах обычного домашнего супа. Эта простота вызывает такую бурю в душе, что ком подкатывает к горлу.

Поворачиваю голову. В дверном проеме стоят парень в очках и беременная девушка. Смотрят на меня не со страхом, а с осторожным, щемящим сердце любопытством.

— Где я? — хриплю.

— У нас дома, — говорит парень, его голос спокоен. — На балконе нашли. Сверху… был пожар. Взрыв. Нашу квартиру не задело. Меня зовут Максим, а это моя жена Настя.

— Телефон, — пытаюсь подняться, но тело пронзает такой спазм боли, что в глазах темнеет. — Дайте телефон. Пожалуйста…

Настя без колебаний протягивает свой смартфон. Набираю номер. Тот самый. Цифры, выжженные в мозгу. Рука с застывшим большим пальцем зависает над кнопкой вызова. И тут взгляд падает на включенный телевизор.

На экране мое лицо. Старая фотография из уголовного дела. Оно смотрит на меня с экрана, лицо призрака.

…криминальный авторитет Клим Волков, известный как Уолс, погиб при пожаре в своей квартире. По версии следствия, это результат кровавых разборок…

Меня нет. Я мертв. Официально. Окончательно.

Пальцы сами разжимаются, потеряв последние силы. Телефон с глухим ударом падает на одеяло. Внутри все обрывается. Пустота. Абсолютная.

— Вы… не боитесь меня? — смотрю на молодую пару, и в моем голосе слышится невероятная усталость. — Я же… бандит. Убийца.

Макс усмехается, поправляет очки. В его взгляде нет ни капли страха.

— По телеку все врут. Мы это знаем.

Настя кивает, и в ее глазах я вижу не просто доброту, а какую-то неземную, пронзительную жалость, от которой сжимается сердце.

— Мы вас не выдадим.

Они не задают лишних вопросов. Просто помогают. Кормят, обрабатывают ожоги, меняют повязки. Я лежу и смотрю в потолок, а в голове… Яна. Мурад. Мы втроем.

Они думают, что я сгорел. Им больно. Черт, как же им должно быть невыносимо больно! Представляю ее слезы, и