Сегодня, с его точки зрения, судьба сыграла с ним злую шутку».

Этцвейн посоветовался с Финнераком и двумя другими бывшими узниками, после чего зашел в вонючий каземат. Грязь в камерах вызвала у него приступ тошноты. Хиллен и его подручные уныло сидели на полу, сгорбившись и обхватив колени руками.

Этцвейн обратился к главному надзирателю:

– Перед прибытием в лагерь № 3 у меня не было никаких враждебных намерений, но сначала вы попытались меня обмануть, а потом покусились на мою жизнь. Невозможно сомневаться в том, что вы получили соответствующие указания. Кто дал эти указания?

Хиллен отвечал неподвижно-свинцовым взглядом.

– Вы сделали незавидный выбор, – пожал плечами Этцвейн, отвернулся и собрался уходить.

Толстый охранник, обливавшийся потом, жалобно спросил:

– Что с нами будет?

Этцвейн дал беспристрастный ответ:

– Финнерак, Хайме и Мермиэнте не рекомендуют вас освобождать. Каждый из них считает, что милосердие в данном случае было бы серьезной ошибкой – а кому лучше знать, чем людям, наблюдавшим ваше поведение в течение длительного времени? Хайме и Мермиэнте согласились стать вашими тюремщиками. С дальнейшими вопросами и претензиями обращайтесь к ним.

– Они нас убьют. Аноме хочет нашей смерти? Где справедливость?

– Я не знаю, где справедливость, – отвечал Этцвейн. – Ее точное местонахождение установить еще не удалось. Не сомневаюсь, однако, что освобожденные обойдутся с вами не лучше и не хуже, чем вы обращались с ними.

Финнерак и Этцвейн вернулись к дилижансу. Этцвейну было не по себе – он то и дело оборачивался. Где, в самом деле, была справедливость? Поступил ли он мудро и решительно? Или выбрал путь наименьшего сопротивления? Могло ли самое мудрое решение быть самым простым? Существовал ли какой-то неизвестный, но бесспорный вариант? Этцвейн не знал – и теперь не узнает никогда.

– Нужно торопиться, – сказал Финнерак. – К заходу солнц чумпы вылезают из болот.

В косых вечерних лучах дилижанс возвращался на север. Финнерак стал изучать Этцвейна краем глаза.

– Где-то, когда-то я вас встречал, – сказал он наконец. – Где? Почему вы за мной приехали?

Этцвейн думал: «Рано или поздно придется объясниться».

– Много лет тому назад, – вздохнул он, – вы оказали мне важную услугу. Недавно у меня впервые появилась возможность вас отблагодарить. Такова первая причина.

На жилистом загорелом лице Финнерака глаза мерцали, как голубой лед.

Этцвейн продолжал:

– К власти пришел новый Аноме, назначивший меня управляющим. У меня много забот и поручений. Мне нужно кому-то безусловно доверять, нужен помощник – человек без посторонних связей.

Финнерак тихо спросил с каким-то удивленным ужасом, будто опасался, что один из них сошел с ума:

– И вы остановили выбор на мне?

– Совершенно верно.

Финнерак сухо рассмеялся и хлопнул себя по колену – сомнений не оставалось, они оба рехнулись:

– Почему я? Вы меня почти не знаете.

– Прихоть, если хотите. Допустим, я не могу забыть доброту, проявленную вами к малолетнему оборванцу на Ангвинской развязке.

– А! – Звук этот вырвался из самой глубины души Финнерака. Усмешка, недоумение, опасения – все исчезло во мгновение ока. Костлявое тело сгорбилось, сжалось на сиденье.

– Мне удалось бежать, – продолжал Этцвейн. – Я стал музыкантом. Месяц тому назад к власти пришел другой Аноме – и сразу призвал население на войну с рогушкоями. Аноме потребовал от меня внедрения новой политики и передал мне неограниченные полномочия. Я узнал, что вас отправили в исправительный лагерь, но не представлял себе тяжести заключения.

Финнерак распрямился, почти вскочил:

– Вы не понимаете, чем рискуете! Не говорите лишнего! Вы не понимаете – никогда не поймете, – как страшно я ненавижу всех, кто лишил меня молодости! Да знаете ли вы, что они со мной делали, как выколачивали – не мои долги – отцовские долги, ваши долги? Знаете ли вы, что я сам себя считаю сумасшедшим – животным, разъяренным до дикого бешенства побоями, каторгой, издевательствами, пытками? Ваша жизнь висит на волоске! В любой момент я могу разорвать вам горло зубами и когтями – а потом брошусь галопом, на четвереньках, обратно в тюрьму и сделаю то же самое с ахульфом Хилленом!

– Успокойтесь, – сказал Этцвейн. – Что было, то прошло. Вы живы, у вас все впереди. Нам предстоит многое сделать – работы невпроворот.

– Работы? – оскалился Финнерак. – Какого черта я опять буду работать?

– По той же причине, по какой работаю я, – Шант нужно спасти от рогушкоев.

Финнерак резко расхохотался:

– Рогушкои мне зла не причиняли. Пусть делают, что хотят!

Этцвейн не знал, что ответить. Дилижанс катился по дороге. Они углубились в рощу коротрясов. Солнечный свет, теперь заметно сиреневого оттенка, отбрасывал длинные тени.

Этцвейн прервал молчание:

– Вы никогда не думали, что, будь у вас власть, вы могли бы улучшить этот мир?

– Думал, конечно. – Голос Финнерака звучал уже не так надрывно. – Я мечтал уничтожить всех, кто надругался надо мной, – отца, Дагбольта, проклятого щенка, заставившего меня платить за свою свободу, воздушнодорожных магнатов, ахульфа Хиллена! Ха! Всех не перечислишь.

– Гнев мешает вам думать, – отозвался Этцвейн. – Уничтожая людей, вы ничего не добьетесь, не поможете ни себе, ни другим. Ложь, трусость и порок, как всегда, восторжествуют – и где-то в другой вонючей камере будет томиться другой Джерд Финнерак, мечтающий уничтожить вас, потому что вы не помогли ему, когда у вас в руках была власть.

– И правильно, – возразил Финнерак. – Все люди – исчадия зла, включая меня. Пусть рогушкои всем кишки повыпустят – мир станет только лучше!

– Глупо возмущаться природой человека! – упорствовал Этцвейн. – Да, люди таковы, какими они родились, а на Дердейне и подавно. Наши предки сбежали на эту планету, чтобы вволю предаваться причудам и предрассудкам. Мы унаследовали наклонность к экстравагантной несдержанности. Вайано Паицифьюме это понял – чтобы нас укротить, нужны ошейники.

Финнерак потянул за свой ошейник с такой силой, что Этцвейн отшатнулся, опасаясь взрыва.

– Меня никто не укротил! – сказал Финнерак. – Меня только поработили.

– У системы есть недостатки, – согласился Этцвейн. – Тем не менее по всему Шанту кантоны живут в мире, люди соблюдают законы. Я надеюсь устранить упущения, но прежде всего нужно справиться с рогушкоями.

Финнерак пожал плечами – его рогушкои не интересовали. В молчании они выехали из рощи коротрясов в низину, заросшую пилой-травой – теперь, в сумерках, тихую и печальную.

Этцвейн размышлял вслух:

– Я нахожу себя в необычном положении. Новый Аноме – идеалист и теоретик, трудные практические решения он предоставляет мне. Мне нужна помощь. Я подумал о вас, потому что вы уже помогли мне раньше, потому что я у вас в долгу. Но ваше отношение к делу обескураживает – возможно, придется найти другого помощника. В любом случае я могу дать вам свободу и богатство – почти все, что вы хотите.

Финнерак снова потянул ошейник, болтавшийся на тощей загорелой шее:

– Вы не можете дать мне свободу, потому что не можете снять с меня эту петлю. Богатство? Почему нет? Я его заслужил. А лучше всего – поручите мне управление лагерем № 3 хотя бы