Глишич постарался не обращать на это внимания. Сейчас было только начало марта, нетрудно представить, как здесь воняло летом в жару. Они остановились перед камерой Савановича, жандарм вставил ключ в замок и отпер его.

– Позовите меня, когда закончите визит.

Глишич вошел в камеру, замок с лязгом закрылся, и к горлу подступила паника. Он дождался, пока полицейский отойдет, и повернулся к заключенному.

Саванович лежал на правом боку лицом к стене, покрытой черной плесенью, и ничем не выдал, что осознал присутствие Глишича. Писатель осмотрел камеру и разочаровался, увидев, что на этот раз в ней не было стула. Пришлось сесть на край кровати. Заключенный, не говоря ни слова, поднялся, и они встретились взглядами.

– Извините за беспорядок, я не ждал компании, – улыбнулся Саванович. – Чем обязан вашему визиту?

Глишич удивился отсутствию страха из-за встречи с убийцей на таком близком расстоянии. Их разделяли всего несколько сантиметров, он чувствовал дыхание Савановича и решил быть честным.

– Таса не знает, что я пришел… – прошептал он.

– Вот как. Вы начали действовать за спиной друга? Так-так-так, уверен, что у вас есть для этого веская причина.

Саванович приблизился к посетителю, цепи на лодыжках звякнули.

– Записи. Я хочу знать, реальны ли ваши записи.

Взгляд заключенного скользнул по потолку и вернулся к Глишичу.

– Я могу вас заверить, что документы настоящие и что они в месте, известном только мне. В нынешнем положении дел скоро не останется ни одного живого существа, кто сможет сказать, где они спрятаны. Но что-то мне подсказывает, что записи – не главная причина, по которой вы здесь.

Глишич не отреагировал на это заявление, но понял, что ложь не поможет, и потому решил сознаться.

– Hodie mihi, cras tibi… Вы предупреждали меня, что однажды я окажусь в похожей ситуации. Что вы этим хотели сказать?

Саванович цинично улыбнулся.

– Личный интерес. Так я и думал. В конце концов все сводится к нему.

– Если вы считаете… – начал Глишич, но Сава его оборвал.

– Десять лет… Через десять лет вы вспомните мои слова и подумаете: почему я его не послушался? Вы окажетесь в смертельной опасности.

Глишич провел рукой по подбородку.

– Я не занимаюсь вещами, которые могут подвергнуть мою жизнь опасности. Я писатель и переводчик. Сомневаюсь, что кто-то из моих недовольных коллег пойдет на то, чтобы оторвать мне голову из-за неудовлетворительного перевода его произведения. И я не собираюсь вмешиваться в политику: слишком много тех, кто изо всех сил пытается урвать в ней кусок.

Сава покачал головой.

– Это не связано с политикой. Ведь это произойдет далеко отсюда… В стране, полностью окруженной водой.

– Мне трудно в это поверить. Что мне делать в далекой стране?

– Бессмысленно вас предупреждать – вы отправитесь в приключение, потому что получите предложение, от которого не сможете отказаться. Вы пока не осознаете, что, поймав меня, надели себе петлю на шею. Парадокс в том, что это достижение гарантирует вам признание, но у этой медали есть и обратная сторона, и ее влияние вы ощутите на собственной шкуре. Советую вам наслаждаться жизнью, пока можете.

Глишич внимательно слушал Савановича и чувствовал горький привкус на языке. Действительно ли он делал все ради себя и своих эгоистичных целей? Разве не тщеславие побудило его показать себя перед Тасой и Лазой значимее, чем он был на самом деле? Следует посмотреть в зеркало и принять то, что он там увидит. Но это может подождать, по крайней мере до окончания суда.

– Сегодня в зале суда вы не сводили глаз с человека на холсте… Означает ли это, что все будет связано с принцем Миланом?

– Да, – пробормотал Саванович. – С одной небольшой разницей: он будет называть себя сербским королем.

Глишич скривился.

– Если вы скажете это принцу, то, возможно, появится шанс, что он сохранит вам жизнь.

– Мне не нужна жизнь в темнице. Вы забываете, что я…

– Нечисть. Конечно, я не забыл об этом, потому что ваша история оригинальна. Жаль, что она всего лишь выдумка.

Саванович пожал плечами, явно не желая убеждать писателя в правдивости своих слов. Глишич встал и посмотрел на фигуру, оставшуюся на досках с соломой.

– Вернемся к вопросу о ваших записях. Готовы ли вы рискнуть тем, что дело всей вашей жизни превратится в груду заплесневелых бумаг, если никто их не найдет?

– Каждый человек на этой планете рискует своим существованием с первого дня появления на свет. И я заинтригован вашим навязчивым интересом к моим работам.

– Я пришел не для того, чтобы преломить с вами хлеб, – фыркнул Глишич. – Если вы раскроете мне, где находятся ваши тетради, я дам слово, что никому об этом не расскажу. Просто сохраню информацию от забвения. Вот мое предложение. Принимайте его, или закроем эту тему навсегда.

Слова писателя рассмешили Савановича.

– Вы готовы убить ради этих записей, не так ли? В вашем предложении есть определенная доля снисходительного обаяния, и мой ответ – нет. Ведь однажды я вернусь за ними.

– Не хочу вас разочаровывать, но прокурор по вашему делу просил…

– Я знаю – смертную казнь. Но я не готов покинуть этот прекрасный мир, чудеса которого встречаются на каждом углу.

Глишич позвал охранника. Ожидая его появления, он еще раз обратился к заключенному:

– Не стану благодарить вас за предупреждение, потому что считаю, что вы отдали свой чрезвычайно проницательный ум на службу нечистым силам, но уверен, что вы и так знаете – именно это я и чувствую сейчас.

Саванович незаметно кивнул, и Глишич задумался: что он подтвердил этим жестом? Он сделал шаг к двери и обернулся.

– Вы уже рассказывали мне это, не так ли? Когда я в последний раз навещал вас?

– Верно.

– Почему я об этом забыл? И не забуду ли снова?

Саванович пожал плечами.

– Память – ненадежный свидетель. Запомните ли вы мое предупреждение – решать только вам.

В замке провернулся ключ, и жандарм открыл камеру. Писатель вышел из нее, качая головой, но снова обернулся, услышав оклик:

– Отнеситесь серьезно к тому, что я вам скажу: я не совершал ни одного из убийств, в которых меня обвиняют.

Глишич ожидал, что заключенный объяснит свое нелепое признание, но тот вытянулся на доске и снова повернулся к стене. Глишич поспешил к выходу, пока еще был в состоянии трезво мыслить: несмотря ни на что, он готов был поверить тому, что сказал Саванович.

Писатель обещал другу, что явится на суд, но отправился в типографию и постарался занять себя, чтобы не думать ни о чем другом, кроме работы. Начальник смены позвал его на экскурсию