давно про нее забыл, потому что сидеть ему еще бесконечно, а вся его банда по офшорам разбежалась и не покажется еще долго. А если и покажется, то на фига им эта доска! У них столько денег, что никто и не вспомнит, что там у них в особняке делал Дмитрий Кириллович Репин.

– Понятно.

– Блин, зачем я ем?! У меня же репетиция! – Она сделала еще глоток и встала из-за стола. – Короче, что надумаешь, расскажешь, звони. Я побежала! Конверт не забудь, спасибо тебе!

Пожалуй, главное, чего он не знал к своему двадцатилетию, – бескорыстие существует. Это слово напоминало остро заточенный нож, внезапно наткнувшийся на большой наждачный круг, который, медленно вращаясь, без всякого напряжения стачивал часть клинка, в один момент делая его неопасным. Корысть как личная выгода переставала существовать, сталкиваясь с валом доброты. В Гавриловке этот фокус показывал ему местный кузнец дядя Ефрем. К нему Платон любил приходить, когда был любознательным пацаном. «Проверь-ка, Платош, острая железка?» Ефрем давал ему потрогать металлические пластины-заготовки, потом ловко закреплял их на верстаке и включал шлифовальный станок. «А чтоб не были острыми да задиристыми, мы их р-р-раз – и вмиг закруглим!» От пластины летели искры, она издавала обиженный визжащий скрежет, но под действием неотступающей массы преображалась. Платон поймал себя на мысли, что давно уже стал этой задиристой заготовкой. Привык быть настороже, привык заряжать оружие раньше, чем вообще станет известно о бое. Год жизни без родителей, в университете, к всеобщей доброте его не приучил. Каждый день был испытанием, каждый день нужно было быть готовым к драке. И это даже не раздражало его. Когда в первый раз он привез из дома банки с соленьями, а соседи по этажу в общаге, здоровенные лбы, съели все его домашние гостинцы, он удивился только сначала, а потом друзья быстро объяснили ему, что «мир несправедлив». Платон понимал, что таковы предлагаемые ему обстоятельства и первое, что нужно сделать, – смириться и найти выход из сложившейся ситуации.

Но настоящая доброта, то самое огромное наждачное колесо, которое стачивает острый клинок, обезоруживала его. Он терялся, когда его побеждали мягко и настойчиво. Так действует как раз та неотвратимая сила, которая оставляет миру надежду на справедливость, а человеку – на поддержку, если это нужно.

Когда Даша ушла, он не заметил, как просидел еще час за столом, с пустым бумажным стаканчиком. Он теперь сам был как этот стакан – опустошенный всеми последними событиями. Ясно было, что теперь наступило время наполняться чем-то совершенно другим. «Видимо, так и начинается у людей новая жизнь», – подумал он. Что-то происходит в высших сферах, что-то щелкает в тонких мирах – и человек становится другим. А со стороны посмотришь, ничего особенного и не произошло. Ничего особенного, чтобы резко изменились краски, звуки и картинки вокруг. И все же сдвинулись какие-то невидимые горы, а значит, теперь будет все по-другому. Надо только удержать в себе это ощущение чего-то нового и неотвратимо наступающего в его жизни.

– Старик, вот деньги. – Он это сказал настолько уверенно, что Карэн на секунду замер и посмотрел на него в недоумении.

– Ты разбогател, что ли?

– Наоборот, – сказал он, отведя глаза в сторону. – Решил раздать все последнее, чтобы начать жить по-новому. Хорошо, что попал в аварию, теперь все иначе.

– Ты дурак, что ли? – Карэн выключил телефон и поднял глаза от экрана. – Какое последнее? Ты правда решил, что я такой жмот последний, из-за бампера кипиш подниму?

– Вовсе нет. Но я же разбил, я и возмещу.

– Да мне плевать на этот бампер, чудак! У меня бэха в гараже, отец подарил. Ты что, правда, что ли, решил, что я по этому металлолому плакать буду?! Ну ты и чучело!

– Погоди…

– Чего годить, брат?! Может, я тебя проверить решил! И не вздумай мне гроши свои совать!

Флинт не понимал, что сейчас с ним происходит. Еще вчера он считал, что с ним случилась большая неприятность, едва ли не страшная трагедия. Еще вчера он лихорадочно считал оставшиеся деньги и думал, где взять в долг. Еще вчера ему казалось совершенно безвыходным положение, в котором он оказался. И теперь, стоя в дверях карэновского гаража с пухлым конвертом денег, он чувствовал себя совершенно по-идиотски. Оказалось, что никто не желает признавать слабости его духа, потерянности в жизни и обреченности его судьбы. Еще вчера он именно в таких категориях жалел себя в полном ощущении тоски и безнадеги. А сегодня весь этот мир, который вчера рушился у него на глазах, крутит пальцем у виска, смеется над ним и не собирается признавать его потерь.

Это было непростое решение. Флинт ехал в электричке, смотрел на бегущие в окне деревья и думал о том, как же все необычно сложилось. Последние несколько дней он вообще не представлял, как выкрутится из ситуации. А теперь события его обыкновенной жизни множатся с такой скоростью, что даже осмыслить их он не может. Все происходит само собой, он словно в компьютерной игре преодолевает одно препятствие за другим, и никто не спрашивает его согласия идти вперед. Он совершает поступки не логикой, а каким-то внутренним чутьем, а окружающие люди способствуют этому, каждый в меру своих возможностей и отведенной роли в его жизни. «Интересно, со всеми, что ли, такое бывает?» – спрашивал он сам себя, вглядываясь в пассажиров утренней электрички. Когда он сообщил о принятом решении Репиным, Даша просто засветилась, а Дмитрий Кириллович с сомнением вздохнул. Даша просилась ехать с ним, но сама же и поняла, что лучше Флинта не смущать. Сам запутался, значит, и выпутаться должен сам. Иначе не научишься ничего побеждать. Он знал, что поддержка все равно будет, что эти люди теперь его точно не оставят, просто задуманное нужно сделать самому. Это урок жизни и навык выживания одновременно.

За окном мелькали полустанки. Солнце начинало морить. День обещал быть жарким.

– У вас свободно? – послышалось ему. Дед и бабушка, наверное, дачники, присели рядом. Флинт решил отвлечься от своих мыслей и рассмотреть стариков. Старый рюкзак у деда, бабушка с ведром, из которого торчат зеленые ростки какой-то рассады. Вот дед сдвинул очки на лоб и достал мобильный телефон, аппарат старый, кнопочный и почему-то в пластиковом чехле. Такой был у отца, подумал Флинт. Теперь лежит где-то в тумбочке, заставить его работать бесполезно, прошлый век. Интересно, они-то куда спешат? Какую жизнь прожили? Что думают, почему держатся за руки, смотрят друг на друга и молчат? Рядом в планшет с серьезным видом уткнулась женщина в очках. «У всех какая-то