В октябре на комиссии в МТС я довёл счёт по горючему ровно до десятого сентября и дальше не пошёл, хотя знал, куда он идёт. Он шёл к Лыкову. Лыков шестой год понемногу таскал горючее, брал больше для других, чем для себя, — и я его не назвал, он знал это, и с того дня мы с ним не разговаривали ни разу.

А в сентябре, когда мы подняли Гарь без оборота пласта, тот же Лыков сказал при всех Плахину: «Оно, конечно, наука. Только пахать-то за него будем мы, а срамиться перед соседями — тоже мы».

Так вот, он встал и сказал следующее.

— Я против этой его пахоты был. Я и сейчас против. Поле стоит нечёсаное, глядеть тошно, и что весной с него будет — не знает никто, ни он, ни агроном ваш.

Он помолчал.

— А только человека я знаю. Он в октябре мог одну фамилию написать и не написал. И я тут сижу, а мог бы не сидеть.

И сел.

Больше он в тот вечер не проронил ничего, и я по сей день не решил, чем это было — благодарностью, платой или тем и другим сразу. Я знаю только, что после его слов в зале стало тихо, и что тишина эта была за меня, и что заработал я её не тем, чем хотел бы.

Выступать я вышел последним.

Говорил я шесть минут, и никакой программы не излагал.

— Я не буду говорить, что подниму хозяйство. Я скажу, что будет сделано до сева и чем оно оплачено.

Первое. Крыша на скотном дворе. Солому берём с лесных делянок, лапку хвойную возим с Гари, четыре версты. За возку пишем трудодни по факту, а не по норме на кубометр. Крышу кроем в марте, до распутицы.

Второе. Сбруя. Девять хомутов на проволоке и четыре подшиты голенищем. Кожа есть в райпотребсоюзе по разнарядке, шорника нанимаем в Никольском, платим из фонда.

Третье. Ведомость выработки на стену в правлении, общая, по фамилиям, обновляется каждую субботу. Кто сколько заработал — видят все.

Четвёртое. Расценки. Платить будем за сделанное, а не за выход. Норму и расценку на каждую работу утверждаем правлением до начала работы, и меняем только собранием.

А теперь то, чего я не сделаю.

Я не привезу кормов до нового урожая. Их взять негде.

Я не рассчитаюсь с вами за пятьдесят третий год. Того, что не выдано, в амбаре нет, и взять его неоткуда.

И вот ещё что. На Гари весной полезут сорняки: при такой пахоте семена остаются в верхнем слое и всходят. Резать их надо лущильником, а лущильник в МТС один на одиннадцать колхозов. Значит, первый год Гарь будет грязная, и вы это увидите с дороги, и вам будет за неё стыдно перед соседями, как Пров Данилыч и сказал.

Тут я взял из-под стола два ведра.

— А теперь про то, зачем эта Гарь вообще нужна.

Ведра были обыкновенные, оцинкованные, и в каждом была вода.

— Двадцать четвёртого февраля я вырезал на Гари квадрат в аршин на аршин и выбрал из него весь снег до земли. И то же самое сделал на соседнем поле за оврагом, которое пахано по-старому. Снег растопил, воду слил. Вот эта — с Гари. Вот эта — с соседнего.

В первом ведре воды было по третью заклёпку. Во втором — чуть выше дна.

— Глубина снега на Гари сорок один сантиметр, на соседнем двадцать три. Держит стерня: она осталась стоять, снег в ней и сел. А под глубоким снегом земля меньше промерзает, и весной вода уйдёт в неё, а не в овраг.

Я поставил вёдра на пол.

— Я не говорю, что на Гари будет урожай. Я не знаю. Агроном тоже не знает, и он честно сказал, что не знает, и потребовал, чтобы я всё записывал. Я записываю с сентября: даты, глубину, погоду. В мае он приедет и посмотрит.

— А ведро-то зачем? — спросил кто-то от дверей.

— А затем, что это единственное, что я могу вам сейчас показать на деле, — сказал я. — Всё остальное — слова.

* * *

Голосовали в двадцать минут девятого.

Сперва правление. Семь человек. Списком.

Прошли семеро. Ветлугин. Рябова. Гущина. Пестов. Кузьмин. Мокеева.

Седьмым — Лыков.

Выдвинули с места. Я не возражал.

Потом председателя.

Встал Стожаров.

— Райком рекомендует товарища Сомова.

Прочёл ровно. Сел.

— Другие кандидатуры?

Встала Дарья Гущина. Назвала мою фамилию. Села.

Руки. Двое считают. Каждый свой ряд.

Тихо.

За Сомова — тридцать одна.

За Ветлугина — девяносто шесть.

Воздержались — четырнадцать.

Кобылин голосовал за Сомова. Поднял руку первым. Не опускал, пока считали.

* * *

Торжества не было, и я про это скажу подробно, потому что читал потом в книжках, как оно бывает: человека избирают, зал встаёт, кто-то в третьем ряду плачет, а свежеизбранный стоит у стола и не знает, куда девать руки.

Руки девать я и вправду не знал, тут в книжках не соврали. Всё остальное было устроено иначе, и устроено оно было так: в клубе к половине десятого вечера сделалось нечем дышать от махорки и мокрой овчины, лампа под потолком горела вполнакала, потому что движок на пилораме глушат в девять, сто сорок один человек четыре часа просидел на скамьях без спинок, и все они хотели теперь одного — домой, потому что завтра всем на работу, а девять из них встают в четыре утра доить.

И ещё они хотели, чтобы это поскорее кончилось, потому что за четыре часа при них сняли одного человека, поставили другого, прочли вслух четыре акта ревизии и посчитали, сколько каждому не додали за три года, — а такого рода вечер утомляет сильнее, чем работа, и всякий, кто сидел когда-нибудь в зале, где решается его собственная жизнь, знает, что после этого хочется лечь, а никак не праздновать.

Пестов объявил собрание закрытым, люди поднялись все сразу, и в узких дверях клуба, поставленного из дома раскулаченного Пахомова, немедленно образовалась пробка, в которой мне и предстояло провести следующие семь минут — самые полезные семь минут за всю мою тогдашнюю жизнь.

Кобылин прошёл мимо меня, и мы встретились взглядами, он остановился.

— Ну, Егор Кузьмич. — Он поправил шапку. — Теперь считай ты.

И вышел.

Стожаров сложил протокол и передал его учительнице, а мне сказал:

— Товарищ председатель. Копию протокола в