одну вещь, до которой сам бы не додумался ни за какие три недели.

Я всё это время считал, что главное — решиться.

Оказалось, что решиться — это самое дешёвое, что я в тот февраль сделал.

Глава 23

«Кампания»

Слух пошёл по Кулигам за одни сутки, и к утру седьмого февраля в деревне уже знали три вещи: что Ветлугин идёт в председатели, что его за это выгонят из МТС и что мать его об этом узнала последней.

Первое было верно, третье тоже, а второе оказалось неправдой, но это даже играло мне на руку.

Обход дворов я начал десятого.

Ходил я неправильно. Скромничать тут нечего, тут счёт: одиннадцать дворов за два дня, толку ноль.

Говорил я так. Хозяйство можно поднять. Учёт поставлю. Зимовку так вести нельзя.

Чистая правда. Меня выслушивали. Со мной соглашались. Я уходил ни с чем.

На третий день дошло. Со мной соглашались, как с уполномоченным. Чтобы кончил и ушёл.

Тогда я замолчал и стал спрашивать. Вопрос один и тот же.

— Что в хозяйстве надо сделать первым?

Ответов я получил пять, и все пять были разные.

Дарья Гущина ответила через полминуты. Не то, чего я ждал.

— Крышу.

— Крышу? Дарья Пахомовна, корма…

— Корма кончатся всё равно. Хоть с крышей, хоть без. А крыша — это чтоб не позориться. Ты пойди по деревне спроси, кому в глаза стыдно смотреть. Мне стыдно. Я в этом дворе двадцать второй год.

Конюх Пестов — тот самый, что летом выписывал мне справку в одних штанах и с косой, — сперва повёл меня к лошадям.

Двадцать восемь хомутов. Девять перетянуты проволокой, четыре подшиты голенищем.

— Вот с этого начинай. — Он поддел пальцем проволоку. — Тебе кажется, что мелочь. А у меня Гнедой третий год холку сбивает, и я его в зиму жалею, и потому вожу на нём меньше, чем можно. Помножь на девять хомутов.

Плотник Фёдор Кузьмин ответил вопросом.

— А ты за что платить будешь?

— За работу.

— Это я слышал. Ты мне скажи: за сделанное или за выход? Потому что нынче платят за выход. Я тебе сарай срублю за неделю, а Пашка тот же сарай будет рубить месяц, и напишут нам с ним одинаково, ему даже побольше, потому что он каждый день на глазах.

Дуся Кораблёва, уже отписанная в колхоз имени Кирова, ответила так, что я записал.

— Ведомость на стену. Одну, общую, чтоб все видели, кто сколько выработал. У нас же никто не знает, сколько сосед заработал, и потому всякий уверен, что его обошли. И всякий прав, потому что проверить нельзя.

Пятой была старуха Мокеева, Настасья Прокофьевна. Такие на собрание приходят первыми и садятся у окна.

Я спросил. Она оглядела меня с ног до головы, не торопясь.

— Ничего не надо. Всё равно не выйдет.

— Почему?

— А потому, что ты, Егорушка, третий. При мне было двое таких. Один в сорок седьмом, второй в пятидесятом. Оба горячие, оба грамотные, оба обещали. Один спился, второго забрали в район на повышение. — Она поправила платок. — Я тебе руку подниму, не сомневайся. Мне не жалко. Только ты меня не уговаривай, я не за тебя голосую. Я против председателей голосую двенадцатый год, и покуда ни разу не ошиблась.

Вот эти пять ответов и были моей агитацией. Дальше я обходил дворы и повторял эти пять ответов вслух. Чужими словами, с фамилиями.

Работало лучше всего, что я мог придумать сам.

* * *

Пятнадцатого февраля Клавдия Никитична сделала то, чего я от неё не ждал и о чём не просил.

Она пришла ко мне в мастерскую с четырьмя книгами.

— Я буду считать. Три дня. Мешать мне не надо, спрашивать тоже.

— Что считать?

— Разницу.

Считала она два дня и одну ночь, и на третий день принесла в правление лист ватмана, расчерченный от руки.

Устроен он был так. Слева — фамилия. Дальше — выработано трудодней за каждый из трёх последних годов, с пятьдесят первого. Дальше — получено зерна. И последняя графа, с заголовком, который она вывела печатными буквами: «НЕ ПОЛУЧЕНО».

Девяносто шесть строк, по числу дворов.

— Объясняю один раз, — сказала она бабам, набившимся в правление, и говорила ровно тем голосом, каким читает акт ревизии. — С восьмого августа у нас на току вешают. До восьмого августа не вешали. По книгам за три года на ферму и в кладовые отпущено одно, а по требованиям, остаткам и фактическому расходу дошло другое. Я взяла только ту разницу, которую могу подтвердить бумагами за каждый год, и разделила по трудодням того же года.

— По-русски скажи, Никитична.

— По-русски: за пятьдесят первый на каждый ваш трудодень мимо книги ушло четыреста тридцать граммов. За пятьдесят второй — четыреста. Вам их начислили и не выдали: их не было.

— А за прошлый?

— А за прошлый — девяносто.

В правлении завозились.

— Девяносто?

— Девяносто, — повторила Клавдия Никитична и постучала карандашом по третьей графе. — И считать, с какого числа это переменилось, я за вас не буду. Число стоит в ведомости отвеса.

В правлении стало так тихо, что из сеней слышно стало, как кто-то обивает валенки о порог.

— А могёт, и больше уходило? — спросил кто-то сзади.

— Могло. Я думаю, что больше. Только большего мне не доказать. Недоказанного я не пишу. Здесь то, что сходится по трём книгам, требованиям и остаткам. Это я доказать могу, и доказывать буду, кому угодно, хоть в области.

Она приколола ватман к стене и ушла к себе.

Я, надо сказать, за эти три дня не произнёс ни одного агитационного слова, и агитация от этого не пострадала.

Бабы стояли у листа до темноты и искали свою фамилию, и, найдя, считали в уме, а потом пересчитывали вслух, и всё сходилось, и в этом было самое страшное.

Дарья Гущина нашла свою строку не сразу, потому что смотрела не на ту букву. Найдя, она прочла её три раза, а потом сходила домой за очками покойной матери, которые надевала по большим праздникам, и прочла в четвёртый.

— Четыре центнера, — сказала она. — За три года четыре центнера. Это, Никитична, у меня Санька из дома уехал ровно за четыре центнера.

Клавдия Никитична ей на это не