всей правды. Уж лучше буду тешить себя ложью, а то и так слишком много горечи. – Он хлопнул Щегла по плечу. – Пошли спать, завтра много дел.

* * *

Сегодня уезжала Ласточка. Одному Соколу было известно, зачем и сколько ее не будет. Единственное, что знал Щегол, – она едет на его родину. Он сотню раз решался еще заговорить с ней о том, чтобы она сходила к дому, где он рос. Неизвестно почему, но Щегол испытывал панический страх при одной только мысли, что он так и не узнает, если что-то случилось с его родными. Он так и не решился поговорить с Ласточкой. На тренировках она не давала ему спуску и гоняла как проклятого, будто готовила на всероссийские соревнования. А после у Щегла не было сил не то что разговаривать с Ласточкой по душам, он вообще слова произнести не мог. Вчера он совсем отчаялся получить единственную возможность, но Ласточка подошла к нему сама. Как бы невзначай предложила с утра пробежаться вместе, а там и дала свое согласие на то, чтобы узнать о матери Щегла.

– Адрес, имя и внешность. – Даже во время разговора темп она не сбавляла.

Щегол рассказал, не имея ни малейшего представления о том, как Ласточка будет ее искать. Но это ведь Ласточка, а значит, беспокоиться не о чем, и она разберется. Он решил не спрашивать ее больше ни о чем, что всегда хотел узнать, чтобы не спугнуть ее от шага навстречу. Щегол начал бегать по вечерам со дня, когда они стали тренироваться с Соколом. Это помогало проветрить голову и спать безо всяких снов. По утрам он не хотел сталкиваться с Ласточкой в лесу, чтобы она не решила, что это такой способ надавить на нее с принятием решения. Но она сама позвала его, сама согласилась. Так что это победа. Победа Щегла над отстраненностью и строгостью Ласточки.

– Спасибо. – Щегол слегка замедлил бег. – Я даже не знаю, как отблагодарить тебя за это.

Ласточка ничего ему не ответила и только ускорилась, а потом и вовсе скрылась из виду за соснами, куда уходила тоненькая тропинка, освещенная утренним светом. Молчала она и сейчас, когда они ехали в «буханке». Сокол предложил подкинуть Щегла и Сизого до участка, когда будет довозить Ласточку до вокзала, где ее ждет электричка, а после и дорога длиною в шесть часов.

Щегол с Сизым тряслись в пассажирском отсеке на сиденье, что жутко скрипело и будто готовилось к тому, чтобы отвалиться. Вначале они хотели сидеть на корточках, как всегда и делал Сизый, но из-за недавнего дождя дорога ухудшилась, и «буханку», как обычно, водило из стороны в сторону.

Сокол с Ласточкой тоже ехали молча. Было странно наблюдать за тем, как эти люди проводят большую часть времени вместе, но при этом почти никогда не разговаривают друг с другом. Трудно было вообразить, как они живут в одной комнате, если в присутствии других между ними стояла такая тишина. Если сравнивать с комнатой, где жили Сизый, Чиж и Щегол, то там вечно царил гомон голосов и смеха. Потому что Сизый просто не переносил тишину и считал, что ее всегда надо чем-то заполнять. Иногда к ним присоединялась Сорока, и шума становилось только больше. Первый же этаж был похож на богом забытое место, потому там максимум храпела Плюша. Щегол списывал это на то, что они живут вместе давно и уже успели обсудить все то, что принято обсуждать. «Буханка» подъехала к милицейскому участку и выплюнула Сизого и Щегла на улицу.

– Сколько тебя не будет? – Сокол вывернул руль на дорогу, ведущую до вокзала.

– Неделю, может, две. – Ласточка пожала плечами и облокотилась на дверь. – Я давно ее уже не видела, а она сказала, что очень соскучилась.

– Передавай от меня привет. – Сокол слегка улыбнулся, вспоминая ту, о ком шла речь.

– Готова поспорить, что она все еще будет настаивать на том, чтобы ты поставил себе протез. – Она едва слышно рассмеялась. – А то с повязкой на дворового кота похож. – Ласточка вскинула руки. – Это не мои слова!

– Меня чаще собакой нарекали. – Сокол все еще безмятежно улыбался. – Готов поспорить, если бы он был жив, то все еще называл меня дворовым псом.

– Зачем ты так? – Ласточка опустила взгляд. – Он любил тебя, а мне… Я все еще не могу говорить о нем так легко.

– Я тоже. – Он поставил машину на парковку и провел ладонью по лицу. – Я тоже любил его, и мне тоже больно, до сих пор.

Ласточка посмотрела на Сокола, сведя брови над переносицей. Он снова сделал больно. Не как всегда, из расчета оттолкнуть от себя как можно дальше, а тем, что сказал горькую правду. Впервые за столько лет.

– Я никогда не говорил тебе этого. Долгое время не позволял себе даже мысли о нем. – Сокол смотрел в упор. – Но мы выросли, я все чаще думаю о Дрозде и Филине. Все вышло так сумбурно и неправильно, без должного уважения, а ведь именно благодаря им мы живы. И… – он слегка поджал губы, а после продолжил: – Я чувствую вину за то, что с ними произошло. Прости меня.

Она больше не смотрела на него и устремила взгляд куда-то вдаль, желая избежать этого разговора. Она и сама все время винила Сокола в их смерти. Ведь именно из-за него схватили Дрозда, именно из-за его импульсивности началась та перестрелка, и именно из-за него часть ее семьи погибла. Но по большей части она винила его не столько в чужой смерти, сколько в равнодушии после нее. То, кем он стал потом, во что заставил превратиться саму Ласточку, то, куда он их втянул… Слышать от Сокола извинения и признание вины было ударом в самое сердце. Ей хотелось закричать. Почему ему на эти слова потребовалось двенадцать лет. Почему он столько времени строил из себя бессердечного чужака. А самое главное, заставлял и Ласточку делать это. Сокол толстым слоем бетона залил ее чувства и запретил даже думать о них. А сейчас острым ломом пытается достать их наружу. Спустя столько времени.

– Прошло уже слишком много времени. И я… – Она не стала смотреть на Сокола, хоть и знала, что этот разговор дался ему непросто. – Уже опаздываю на электричку. До встречи.

Ласточка вышла из «буханки» и быстрым шагом направилась в сторону красного здания вокзала. На ее плече болталась спортивная сумка с одеждой, и то, что она уезжает в небольшой отпуск, могло означать, что она вернется отдохнувшей и спокойной. Сокол