Даррен спрятал тебя, либо ты сам ушёл, когда понял, что тебя назовут виновным.

Не приходи ко мне, если сможешь. Он следит.

Но если ты ещё способен говорить, найди способ сказать Рейнару: в ночь пожара не все силуэты были настоящими. Зелёное стекло помнит лица. Не люди. Не огонь. Стекло.

Оно видело того, кто стоял за моей спиной.”

Рейнар замолчал.

Теперь уже не потому, что не мог.

Потому что понял.

Я тоже.

— Стекло, — сказала я. — Она снова пишет о стекле.

— “Ищите меня не в могиле, а в стекле”, — тихо напомнил Орин.

Горошина сполз со стола на мешок с мукой.

— Зелёное стекло помнит, — пробормотал он. — Плохое стекло. Звенит по ночам.

Рейнар резко повернулся к нему.

— Где?

Дух кладовой сжался в пыльный комок.

— Не рычи. Я маленький.

— Где звенит стекло?

— В оранжерее. Где дерево. Где белая леди плачет без воды.

У меня по спине прошёл холод.

Мы все знали, куда идти.

И никто не хотел говорить это первым.

Разумеется, сказала я:

— Нужно вернуться в оранжерею.

Рейнар сразу посмотрел на меня.

— Нет.

Я даже не удивилась.

— У вас это уже как молитва.

— Вы отравлены. У вас ожог. На вас метка Сердца. И вы предлагаете ночью идти в место, которое уже пыталось вас удержать.

— Я предлагаю идти туда всем вместе.

— Это не делает идею разумной.

— Зато делает её честной.

— Лиара.

— Рейнар.

Орин поднял руку.

— Я бы не хотел мешать семейной традиции спорить в опасных местах, но если стекло действительно хранит отпечаток ночи пожара, ждать до утра нельзя.

Рейнар перевёл взгляд на него.

— Почему?

— Потому что после сегодняшнего отравления и истории с солью Даррен может понять, что мы нашли больше, чем нужно. Если в оранжерее есть след, он попытается уничтожить его.

— Оранжерея под стражей.

— Дверь уже открывали без ключа, — напомнила я.

Рейнар сжал челюсть.

Я знала это выражение. Он соглашался, но ненавидел саму необходимость согласиться.

— Вы идёте только рядом со мной, — сказал он наконец.

— Рядом.

— Не касаетесь дерева.

— Если оно само не начнёт.

— Лиара.

— Хорошо. Не касаюсь первой.

— Не отвечаете, если вас позовут.

— Пока не пойму, кто зовёт.

Он закрыл глаза.

— Вы торгуетесь даже с угрозой собственной смерти.

— Плохая привычка бедных дворянок. Приходится торговаться за всё, включая смерть.

Орин отвернулся и сделал вид, что проверяет ремень меча.

Горошина пискнул:

— Горошина с вами не идёт.

— И правильно, — сказал Орин. — Кто-то должен охранять ложки.

— Вот! Лохматый железный человек иногда умный.

— Спасибо.

— Иногда.

Мы вышли из кладовой через нижний коридор.

Рейнар забрал письма с собой. Свои — в нагрудный карман. Остальные — в кожаный футляр, тот самый, где раньше лежало кольцо Элианы. Я заметила, что кольцо теперь было надето на тонкую цепочку и спрятано у него под камзолом.

Он не сказал.

Я не спросила.

Ночью Грейнхольм стоял тише обычного.

Не спал — ждал.

Бывает такая тишина перед сильной грозой, когда воздух ещё сухой, но птицы уже знают и прячутся. Каменные стены словно внимали нашим шагам. Лампы не мигали. Пламя в них было ровным, узким, зелёным. Слишком зелёным.

У поворота к северному крылу нас догнала Марта.

В одной руке фонарь. В другой — тяжёлая скалка.

— Без меня собрались?

Я остановилась.

— Вы не спали?

— В доме, где по ночам мёртвые письма из ложек достают? Конечно, спала как младенец. Дёргалась и орала.

Орин посмотрел на скалку.

— Госпожа Марта, в оранжерее могут быть магические следы.

— Вот именно. Мечом вы их будете тыкать, милый капитан? Скалка хоть честная.

Рейнар устало сказал:

— Марта, возвращайтесь.

— Нет.

— Это приказ.

— А это скалка.

Она подняла оружие выше.

Орин кашлянул.

— Милорд, я бы не рисковал.

Я не удержалась и улыбнулась.

Рейнар посмотрел на меня, и на миг в его глазах мелькнуло что-то живое. Тёплое. Почти благодарность — не за шутку, а за то, что среди страха ещё оставалось место обычной человеческой нелепости.

— Хорошо, — сказал он. — Но позади.

— Милорд, я всю жизнь позади мужчин смотрела, как они делают вид, что знают, куда идут. Не самая удачная позиция.

— Марта.

— Ладно, ладно. Позади так позади. Но если кто-то упадёт, я буду ругаться.

— Мы не сомневались, — сказала я.

Она ткнула в меня пальцем.

— А вы особенно. Ещё раз обморок устроите — я вас замуж выдам.

Я моргнула.

— Я уже замужем.

— Тогда второй раз. Для закрепления.

Орин отвернулся к стене, плечи у него дрожали.

Рейнар сделал вид, что не слышал.

И почему-то именно с этого момента идти стало легче.

Оранжерея встретила нас не холодом.

Тишиной.

Раньше в ней шевелились лозы, дрожало стекло, шептали листья, хотя листьев почти не было. Теперь всё застыло. Чёрные растения неподвижно обвивали колонны. Земля темнела в клумбах. Несколько зелёных листьев на мёртвом дереве сверкали слишком ярко, как глаза в темноте.

Разбитые панели у дальней стены уже закрыли временными щитами. Следы вчерашней ночи убрали, но не полностью. На камне всё ещё виднелись тёмные разводы, где лежала изумрудная соль. Пахло влажной землёй, пеплом и стеклянной пылью.

Я остановилась у входа.

Метка на запястье потеплела.

Рейнар заметил.

— Больно?

— Нет. Узнаёт.

— Кто?

— Не знаю. Это худшая часть.

Он встал рядом.

Так близко, что плечо почти касалось моего. Не отступил, хотя метка опять дрогнула светом.

Я заметила.

Он заметил, что я заметила.

Оба промолчали.

Орин прошёл первым вдоль стен, проверяя углы. Марта осталась у двери, но не так далеко, чтобы её скалка стала бесполезной. Рейнар поднял фонарь, и зелёный свет лег на стеклянные своды.

— Что мы ищем? — спросил Орин.

— Стекло, которое помнит, — сказала я.

— Очень конкретно.

— В Грейнхольме конкретика обычно приходит после того, как кто-нибудь чуть не умер.

— Значит, скоро.

— Оптимистично, капитан.

Рейнар медленно шёл к дереву. Не касался его. Я шла рядом.

Чем ближе мы подходили, тем сильнее метка тянула кожу. Не болью. Зовом. В груди появилось странное чувство, как если бы кто-то далеко-далеко плакал, но не мог вспомнить, зачем.

— Стекло, — прошептала я. — Элиана