таким видом, будто это не плата, а тяжкое бремя, потом направился к двери.

— Идём.

— Сейчас?

Он обернулся.

— Письма ночью будят меньше людей. Днём все мешают, спорят, командуют, носят сапоги.

В общем, логика была безупречная.

Я взяла шаль, письмо Элианы спрятала за корсаж, свечу зажгла от камина. Подумала о том, чтобы позвать Рейнара.

И остановилась.

Письмо для него.

Я не имела права читать его первой.

Но имела ли право идти в кладовую без него? После всего, что произошло? После того, как он сказал, что попробует не закрывать двери?

Если уйду тайком, это будет почти предательство.

Если разбужу его сейчас, он опять пойдёт впереди меня с огнём в глазах.

Я стояла посреди комнаты, сжимая свечу, и впервые за всё время не знала, что правильнее: независимость или доверие.

Горошина тяжело вздохнул.

— Дракона зови.

Я уставилась на него.

— Что?

— Шумный он. Страшный. Но его письмо. Не воруй чужую боль. Плохо пахнет.

Иногда невыносимо, когда пыльная кладовая тварь мудрее тебя.

Я вышла в коридор.

Стражник у двери вытянулся.

— Леди Лиара?

— Мне нужно к лорду Рейнару.

— Миледи, он велел вас не тревожить до утра.

Я посмотрела на него.

Он сглотнул.

— То есть… велел, чтобы вас не тревожили. Не чтобы вы…

— Вот именно.

Стражник посторонился.

Рейнара я нашла не в спальне.

В кабинете.

Конечно.

Он сидел за столом, над картами, документами и маленьким тёмным футляром, который я узнала сразу. В нём было кольцо Элианы. Рядом лежала пуговица Кайра, несколько квитанций и раскрытый лист с печатью Сорелей.

Он поднял голову, едва я вошла.

Сначала на лице промелькнуло раздражение. Потом тревога. Потом он увидел моё выражение, письмо в руке и Горошину, который важно прошествовал за мной по ковру.

— Что случилось?

— Элиана оставила письма.

Рейнар медленно встал.

— Где?

— В южных покоях. И ещё в кладовой. У Горошины.

Дух кладовой расправил плечи.

— Горошина хорошо хранит.

Рейнар, к его чести, не стал спорить с существом, которое могло прятать ложки и, вероятно, судьбы.

— Вы читали? — спросил он меня.

— Одно. Оно было адресовано мне.

Его взгляд потемнел.

— И?

Я подошла и положила письмо на стол.

— Она пишет, что вы не убили её.

Он застыл.

Так страшно, что я пожалела, что сказала это прямо.

Но, может, некоторые правды нужно говорить без занавесок.

— Лиара.

Голос почти исчез.

— Она пишет, что вы были неправы. Молчали. Закрывали её от Сердца. Боялись. Но не убили.

Он смотрел на бумагу так, будто она могла ударить его сильнее любого меча.

— Элиана писала это?

— Да.

Он не взял письмо.

Руки у него были сжаты в кулаки.

— Прочтите, — сказала я мягко.

— Не сейчас.

— Рейнар.

— Если я прочту сейчас, — сказал он глухо, — я могу потерять возможность думать.

Вот за это я его почти полюбила.

За то, что не притворился камнем.

— Тогда пойдём за остальными, — сказала я. — Там есть письмо для вас. Его я читать не буду.

Он поднял глаза.

— Вы могли бы.

— Могла. Но Горошина сказал не воровать чужую боль.

Дух довольно кивнул.

— Мудро сказал.

Рейнар вдруг тихо, совсем коротко рассмеялся. Смех вышел надломленным, почти болезненным.

— Мой дом воспитывает меня через кладовую пыль.

— Она старается.

Горошина возмутился:

— Не пыль. Дух хранения!

— Прошу прощения, — сказал Рейнар.

Горошина опешил.

Я тоже.

Дух моргнул.

— Принято, — буркнул он, явно не зная, что делать с уважением. — Идём, пока не передумал быть хорошим.

В кладовую мы шли втроём.

Нет, вчетвером — у дверей нас догнал Орин. Он был в расстёгнутом камзоле, с мечом в руке и выражением человека, который устал удивляться, но не может остановиться.

— Ночная прогулка в кладовую? — спросил он.

— За письмами первой жены, спрятанными в ложках, — сказала я.

Орин помолчал.

— Надо было догадаться.

Рейнар коротко взглянул на него.

— Ты с нами.

— Я уже понял, милорд.

Кладовая ночью была совсем другой.

Днём она ворчала припасами, пылью и ложками. Ночью в ней чувствовалась глубина. Как будто мешки с мукой, бочки, банки и связки трав были не запасами, а свидетелями. Они стояли молча, но помнили больше, чем многие люди.

Горошина шёл впереди, важный и лохматый.

— Не свистеть, — напомнил он.

Орин тихо сказал:

— Я и не собирался.

— Все так говорят.

Дух привёл нас к дальней полке, где стояли старые деревянные ящики с надписью “ложки праздничные, не брать без Марты”. Разумеется, именно туда Горошина залез с видом полноправного владельца.

Он долго копался, ворчал, отбрасывал ложки, одну прижал к груди и прошептал “красивая, моя”, потом наконец вытащил плоскую жестяную коробку.

Коробка была перевязана потемневшей зелёной тесьмой.

Рейнар не двигался.

Я тоже.

Орин молча проверил коридор за дверью.

Горошина поставил коробку на стол между мешками с мукой и банками тмина.

— Белая леди сказала: “Когда придёт та, что даст сахар и не испугается ложек”. Горошина ждал.

— Долго ждал, — сказала я.

Он пожал плечами.

— Дома долго ждут.

Рейнар протянул руку к коробке.

Замер.

Потом всё же взял.

Тесьма развязалась легко.

Внутри лежали три письма.

На первом было написано: “Рейнару.”

На втором: “Если Арен жив.”

На третьем: “Тому, кто открыл дверь.”

Рейнар взял своё письмо.

Руки у него не дрожали.

Хуже.

Они были слишком неподвижны.

— Я выйду, — сказала я.

Он поднял глаза.

— Нет.

— Это ваше письмо.

— Останьтесь.

Одно слово.

Не приказ.

Просьба.

Я осталась.

Рейнар развернул бумагу.

Читал молча.

Сначала лицо его не менялось. Потом жёсткость ушла. Потом что-то в нём треснуло так ясно, что я почти услышала.

Он закрыл глаза.

Письмо опустилось в его руке.

Я не спросила, что там.

Нельзя было.

Но он сам сказал. Не мне даже — кладовой, муке, старым ложкам, той женщине, которая уже не могла услышать иначе.

— Она просит прощения, что не поверила мне, когда я молчал ради неё.

Голос был низкий, сорванный.

— И пишет, что я был дураком, потому что молчание никогда не выглядит как любовь. Особенно для женщины, которую всю жизнь учили быть удобной.

Я не выдержала.

Подошла ближе.

Не коснулась. Просто встала рядом.

Рейнар посмотрел на письмо.

— Она говорит, что