отличие от принятых в иных домах Санкт-Петербурга вторников, четвергов, пятниц ets., никогда не обходились без крепких возлияний, а сегодня к тому ж вечер ожидался sans dames — разве что Глинка привезет Воробьеву. Да и сам он с ранних лет дружил с вином, чем не раз давал повод для насмешек соученику по Нежинской гимназии Гоголю.

Кстати, вот о ком он забыл — еще один претендент на русский литературный Олимп! Нашлись же безумцы, узревише небывалый талант в авторе провалившееся «Ревизора»! И ведь как странно складывается: за одними партами сидели, у одних и тех же профессоров учились, вмесят играли на гимназической сцене в пьесах Фонвизина и Озерова, а вкусы с младых ногтей разные — точнее, о вкусе Гоголя говорить не приходится, раз сочинил он и всерьез навязывал театру фарс, недостойный искусства. Кое-что, впрочем, объясняет незнание Гоголем языков, тогда как сам он читывал по-французски, по-немецки, по-итальянски и знакомился с лучшими образцами литературы не в пересказе бездарных толмачей. Не по безграмотности ли Гоголь боготворил Пушкина?

Кукольник усмехнулся, вспомнив, как однажды, еще в гимназии, они схватились с Гоголем из-за «Бориса Годунова». Гоголь, распаляясь, кричал, что Пушкин гений и этой драмой превзошел все, бывшее прежде, а Кукольник со спокойной логикой доказывал, что «Борис Годунов» просто дрянь да к тому ж непригоден для сцены. Чуть до драки не дошло, и дошло бы, если бы не пожалел он в последний момент хилого золотушного Гоголя, — а зря пожалел...

Так за воспоминаниями и размышлениями он провел часа два, потом вздремнул немного, а там уж и обед подоспел — по средам садился за стол рано, чтобы к ужину, когда будут гости, в меру проголодаться...

Первым, раньше обычного срока, пришел студент Академии художеств Иван Айвазовский, скромно направился в угол. По всеобщему отзыву Айвазовский обещал вырасти в живописца первой величины, и Кукольник ему немного покровительствовал, даже купил за хорошую цену два его небольших морских пейзажа, и деньги эти пришлись молодому художнику, ходившему в обносках, очень кстати. Кукольник велел подать ему закуски и присел рядом — спросил, что нынче нового в Академии. Айвазовский ответил, что студенты огорчены гибелью Пушкина...

— Да вы ешьте, ешьте, ветчины возьмите! — прервал его на полуслове Кукольник и встал, чтобы распорядиться по хозяйству.

Через полчаса после Айвазовского явились актеры Петр Каратыгин и Николай Дюр; только Кукольник перемолвился с ними парой слов, как гости повалили валом. Приехали один за другим чиновники 2-го отделения императорской канцелярии, где Кукольник был столоначалыгиком, Овсянников и Крупнов, директор московских императорских театров писатель и драматург Михаил Загоскин, поручики лейб-гвардии Уланского полка Александр Меринский и Михаил Апраксин, писатель и журналист Фаддей Булгарин, переводчик «Фауста» Эдуард Губер, Карл Брюллов со своими учениками Мокрицким, Корицким и Гороновичем, скульптор, живописец и медальер граф Федор Петрович Толстой, Александр Брюллов, Осип Сенковский, известный читателям под псевдонимом барон Брамбеус, Глинка вместе с оперным басом Осипом Петровым и певицей Авдотьей Воробьевой, академик живописи Федор Бруни, хотя и не закончивший еще своего «Медного змия», но уже прославленный им...

Кукольник не успевал раскланиваться и говорить любезности, ни с кем, впрочем, не задерживаясь подолгу. И при этом будто наблюдал за собой то справа, то слева, то откуда-то сверху: вот он улыбнулся, вот согнулся в поклоне, вот распрямился, тряхнув свисающей на лоб прядью. Ему приятно было ощущать себя центром и хозяином всего, что происходило вокруг, — настолько приятно, что, обычно тяжеловесный в общении, он порой даже начинал резвиться и чуть ли не вальсировать по гостиной, быстро перебегая от одного предмета мебели к другому и успевая одновременно участвовать сразу во всех разговорах.

Совершив несколько туров от фортепьяно к креслам, от кресел к овальному столу красного дерева, от стола, успев по дороге потрогать нервными пальцами спинки всех стульев, опять к фортепьяно, Кукольник остановился подле гигантского красного дивана, на котором обосновались художники. Семь человек чинно устроились рядком, причем крайние, чтобы видеть и слышать сидящих посередине Бруни и Карла Брюллова, сидели боком. «То ли будет здесь после застолья», — усмехнулся про себя Кукольник.

На этом диване обычно спали вповалку перепившие гости. Когда роль дивана окончательно выяснилась, его удлинили вдвое, ради чего сломали перегородку и ликвидировали нишу, в которой он стоял прежде; ныне на нем вольготно размещались на ночь до шести человек.

— Когда же наконец, Федор Антоновна. — обратился Кукольник к Бруни, — мы будем иметь удовольствие видеть вашего «Медного змия»? Общество полнится слухами...

— Не скоро еще, Нестор Васильевич, не скоро. По части слухов наше общество всегда впереди событий, а бывает, и само событие ими подменяет. Подтверждение тому смерть Пушкина. Я не знаю и не хочу знать, какова в случившемся роль его жены, но слухи, которые распространяют о ней, отвратительны. Нам с Аполлоном Николаевичем довелось запечатлеть Пушкина на смертном одре и немало времени провести в его квартире. Жена Пушкина была в те часы почти без сознания от горя.

— Зато в сознании были квартальные, — вставил Мокриц-кии. — Один все пытался увидеть, что у меня на мольберте. — искал бунтовщиков, должно быть.

— Жена... странное дело. — сказал Карл Брюллов и закашлялся: он еще не оправился от простуды, помешавшей ему быть на отпевании. — Прошедшей осенью как-то пришел ко мне Пушкин и стал звать к себе ужинать. Я был не в духе, идти не хотел и долго отнекивался, но он меня переупрямил и утащил с собой. Когда мы пришли, дети его уже спали. Так он их будил и выносил ко мне поодиночке на руках. Это не шло к нему и рисовало картину натянутого семейного счастья. Я не утерпел и спросил: «На кой черт ты женился?» А он отвечал: «Я хотел ехать за границу, а меня не пустили, я попал в такое положение, что не знал, что делать, и женился».

— Пушкин в вашей истории не очень-то хорош по отношению к жене, — заметил Кукольник.

— Что ж, как человек он часто бывал нехорош, но зато как поэт велик, — сказал Александр Брюллов.

— Это общепризнанно, — ответил Кукольник и, верный долгу хозяина, перешел к другой группе гостей.

Но и здесь говорили о Пушкине. Поэт Губер рассказывал Толстому, Каратыгину, Дюру и Апраксину, как незадолго до роковой дуэли он показывал Пушкину перевод «Фауста» и тот не только дал ценные советы, но и обещал взять на себя хлопоты по изданию.

— Вы помните пушкинскую сцену из «Фауста»?