class="p1">— Да, да, конечно, — ответил он Зайцеву, с ужасом думая, что тот мог слышать его стенания.

— Я только подошел, — сказал Зайцев, будто подслушав его мысли, и Бестужев понял: Зайцев все видел и слышал.

— Что наши аманаты? — спросил Бестужев, чтобы увести разговор в сторону.

— Сидят, — пожал плечами Зайцев. — Старший вполне прилично говорит по-русски, читать пытается. Говорит, что жил долго при каком-то русском докторе и выучился. Жалко их, ни в чем ведь не виноваты.

— Еще как не виноваты.

Бестужев поднялся и быстро, чтобы не дать Зайцеву опередить себя и заглянуть в лицо, направился в крепость. Нынче в ночь ему было заступать начальником караула.

У себя на квартире он первым делом умылся, причесался. Нещадно болели костяшки пальцев. Посмотрелся в зеркало: глаза красны, крылья носа припухли. Он надел мундир, тщательно застегнулся и вышел во двор. Кое-где в мазанках горели огоньки, над крышами угадывались горные силуэты. Переговаривались часовые, откуда-то доносилась приглушенная солдатская ругань, мычала скотина.

Он принял караул, дождался полуночи и пошел проверять посты. Совершенное равнодушие овладело им, будто и не бился три часа назад в истерике. Его походка, и прежде легкая, стала совсем невесома, и казалось, что это не пыль, а сгустившийся южный воздух пружинит под сапогами.

Солдат, охранявший гарнизонную тюрьму, не услышал и не почувствовал его появления. Он стоял под висящим на крюке фонарем, привалившись плечом к стене, негромко напевал что-то тягучее и больше походил на крестьянина, уставшего от тяжелой работы, чем на караульного. Бестужев остановился и кашлянул тихонько.

— Стой! Кто идет! — вскрикнул солдат испуганно.

— Успокойся, братец, это я, — сказал Бестужев, выходя на свет. — Не спи на посту. Горец — он, если что, не помилует.

— Как же можно спать, ваше благородие! — Солдат вытянулся в струнку и вновь стал похож на солдата.

— Ну, ну... — Бестужев усмехнулся; он вспомнил, как в Дербенте прибившийся к ним с Ольгой татарчонок пел, перевирая, старую солдатскую песню: «Солдат спит на посту, спит и глядит в темноту...» — Как твои пленники, не бузят?

— Шепчутся все, шуршат, как мыши.

— Дай-ка я пройду к ним. — Бестужев снял с крюка фонарь, подождал, пока солдат отодвинет засовы, и спустился по ступенькам в подвал.

Аманаты не спали. При виде Бестужева младшие вскочили на ноги, но, увидев, что старший остался сидеть, снова опустились на солому, служившую им постелью. Руки у всех троих были связаны за спиной. Бестужев поставил фонарь на пол посередине подвала, сел напротив пленников на охапку соломы, достал трубку и не спеша раскурил ее. Все это происходило в полном молчании.

— Ты точно ничего не знаешь о Козмине? — наконец спросил он старшего брата.

Тот не ответил. В тишине потрескивал фонарь, и чуть слышно доносились через зарешеченное окно под самым потолком шаги часового.

— Ответь мне: ты точно ничего не знаешь о Козмине? — повторил вопрос Бестужев.

— Зачем зря болтать языком, ты мне все равно не поверишь...

— А если поверю? Я даю слово офицера и дворянина, что сделаю все для вашего освобождения, если поверю тебе.

— Даже если поверишь, что Козмина убил я, ты и тогда освободишь нас?

— Я уже дал слово.

— Ты слово дал, ты его и обратно заберешь. Это сделать просто, когда у тебя пистолет и кинжал, а у того, кому ты дал слово, связаны руки.

— Хорошо, руки я тебе развяжу, — сказал Бестужев, — давай их сюда.

Горец остался недвижим.

— Оказывается, это ты мне не веришь, а не я тебе. — Бестужев взял его за плечо, рывком развернул, вынул из ножен кинжал и перерезал путы. — Видишь, как просто.

То же самое он проделал и с двумя другими братьями. Повернулся к ним спиной и принялся разглядывать силуэт сапога остановившегося у окошка часового. Боковым зрением он видел, как братья разминают затекшие руки; потом младшие встали с явным намерением подойти к нему сзади, но жест старшего остановил их. Бестужев обернулся и успел застать сожаление на их лицах.

— Что ты хочешь от нас? — спросил старший.

— Ничего. Я отпущу вас в любом случае. Теперь ты готов рассказать, что знаешь о Козмине?

— Его взял Анцва{80}. Он спустился за Козминым в золотой повозке... (Бестужев улыбнулся.) Но ты уже не веришь.

— Все равно рассказывай, сделай милость. Может быть, я поверю, когда ты закончишь говорить,

— Козмин видит Анцву, сидит за его столом, ест барашка, пьет вино. Анцва одет в кожаною одежду, а подошвы его сапог золотые, в руках у него плеть, которая высекает молнии.

— Но Анцва ваш бог, а Козмин человек православный.

— Какая разница?.. Анцва берет всех хороших людей. А Козмин был добрый человек, хотя пил много арака.

— Но какая цель? Зачем это?

— Анцва берет к себе людей, которые лишние на земле и не могут найти себе места. Они переждут на небе худшие времена и явятся на землю в свой срок.

— Выходит, срок Козмина настанет нескоро, раз ваш бог забрал его на небо. И кроме того, из твоих слов следует, что мы зря ищем Козмина и вряд ли когда-нибудь его увидим.

— В первые сорок дней те, кто знал Козмина, могут его увидеть. На рассвете, когда встает солнце, нужно смотреть так, чтобы первый луч, который выйдет из-за горы, попал прямо в глаз. Но поторопись: сорок дней истекают и завтра последнее утро... — Горец замолчал, потом поднял глаза на Бестужева. — Я рассказал тебе все.

— Хорошо. — Бестужев кивнул в знак того, что понял немой вопрос. — Сидите и ждите, я вернусь и вас выпушу. Дальше дело ваше. Сумеете уйти, Бог помощь. А не сумеете... — Он не договорил и стал подниматься по ступенькам. Младшие братья внимательно следили за ним и с трудом сдерживались, чтобы не ослушаться старшего. На верхней ступеньке Бестужев обернулся. — Ждите, — сказал он сухо.

— Спасибо тебе, — сказал старший брат.

Бестужев повесил фонарь на место и, обойдя тюрьму, прошел к навесу, под которым хранилось сено.

Да, Козмин крепко пил, это верно. Потому, наверное, они с ним и не сошлись. Но Бестужев помнил большие, всегда печальные глаза Козмина, столь не подходящие гордому профилю молодого римского патриция. Когда-то, наверное, он был мечтательным юношей, похожим