жарит пленного на костре семь дней, или тот, кто заключает своих врагов в сырые темницы и темные башни на семьдесят лет? Может быть, Дед погибнет молодым, а может быть, и нет. Но, что бы ни случилось, я не понимаю, почему он будет счастливее, а его жизнь безопаснее с твоим народом, чем среди племени ямаси, к которому он, в конце концов, принадлежит и с которым хочет жить.

Мауси стояла передо мной, строгая и гордая собой. Все ее существо источало благородство, словно прекрасный аромат духов. Вот в чем заключается один из парадоксов любви: нас привлекает в человеке его сущность, и мы влюбляемся, а в конце концов нам приходится расстаться с ним из-за этой самой его сущности. Я любил Мауси за ее трезвый взгляд и твердую волю. А такие люди никогда не покинут мир, за который они боролись.

* * *

Это может показаться странным, но я направился в Порт-Ройал. В душе мне была безразлична моя участь, и я хотел понаблюдать, как жители города восстанавливают свои дома, склады и магазины.

Я добрался до Порт-Ройала и довольно долго прогуливался по его грязным улицам. Никто не обращал на меня внимания, потому что я сменил свой индейский наряд на европейскую одежду. Предприимчивый характер англичан преображал все вокруг: пилы резали доски, молотки вбивали гвозди; этот шум и гомон голосов, этот честный труд перенесли меня в Барселону моего детства. Я был совершенно счастлив, когда за моей спиной раздался крик:

– Ради всех святых неба и земли! Вы снова здесь, барселонский обманщик!

Это был мой добрый приятель Генри Крэйвен со своей тростью с коралловым набалдашником и лошадиной физиономией.

– Добрый день! – приветствовал его я. – Вас до сих пор называют Крэйвеном? Или уже переименовали в Бравена? Говорят, во время осады вы вели себя геройски.

Впервые в жизни я увидел, как флегматичный Крэйвен выходит из себя.

– Ну и наглец же вы! – воскликнул он. – Сначала дважды нарушаете данное слово и после этого осмеливаетесь показаться мне на глаза! – Он взял меня за локоть, отвел в сторонку и сказал тихо, но сурово: – Во время той краткой, но роковой для города осады моя подзорная труба не знала покоя. Так вот, я заметил, что один французский офицер поворачивал голову и старался скрыть левую часть лица, наклоняя свою треуголку. Несмотря на это, я разглядел, что эта его щека была спрятана за керамической маской. – С этими словами он тихонько постучал костяшками по моей маске, словно по створке двери. – А теперь скажите мне: сколько насчитывается в Каролине французских офицеров, половину лица которых прикрывает керамическая маска?

– О, не стоит об этом! – воскликнул я. – Посмотрите вокруг. Неужели эта дивная картина вас не вдохновляет?

Крэйвен сначала послушался, но, обежав окрестности быстрым взглядом, снова обратил свое внимание на меня и спросил:

– Что вы здесь видите вдохновляющего? Обугленные развалины домов? Руины и пепел?

– Нет, я не об этом, – сказал я. – Чудо состоит в том, что все эти люди живы. Все до одного.

Я никогда не говорил, что Крэйвен был дураком. Он сверлил меня своими лошадиными глазами, словно пытался разглядеть правду, скрытую за моей маской.

– В результате осады ни один человек не погиб – неужели вы думаете, что это чистая случайность? – настаивал я. – Людская сущность чрезвычайно сложна, и такой проницательный человек, как вы, знает или догадывается, что я имел к такому исходу некое отношение.

– Чего я не знаю, сеньор, – сказал Крэйвен со вздохом, – это на кого вы больше похожи – на Назарянина или на Варавву. К несчастью, мой пост вынуждает меня исполнить роль Понтия Пилата, и поэтому я предоставлю вам последний шанс: отправляйтесь на хорошо известный вам склад и ждите меня там. Но предупреждаю: по причине излишней снисходительности мы порой чувствуем себя идиотами!

Я не покривил душой, когда ответил ему:

– Сеньор, вы очень хороший человек, и я вас не подведу. И после нашего разговора вы поймете все: как мои разумные поступки, так и мои безрассудства. Не сомневайтесь во мне.

И я отправился широкими шагами, гордо подняв голову, к складу, который, по неизвестным причинам, оказался одним из немногих зданий, не пострадавших от огня ямаси. Я поднялся по наружной лестнице и закрыл за собой дверь, совершив все это на глазах изумленного Крэйвена.

В нашем стремлении уважать законную власть есть некое положительное начало. Повторяю, Крэйвен был хорошим человеком и согласился отправить меня на склад в третий раз, потому что поверил в искренность моих слов, которые прозвучали почти как признание.

Крэйвен где-то задержался, а я скучал, покорно сидя на складе, и ждал его появления. Через некоторое время до меня донеслись какие-то необычные звуки: это была французская песня. Хор мужских голосов выводил: «Oh, ma belle et vert Bourgogne». Я учился во французской Бургундии, поэтому мелодия была мне отлично знакома, но кто мог знать эту песню в английской Каролине?

Я высунулся в окно и не поверил своим глазам: двадцать с лишним человек маршировали по улице и во всю глотку распевали ее на чистом французском языке. Загадка разрешилась, когда они подошли поближе, и я их узнал – это была команда «Пальмарина».

– Эй, ребята! – крикнул я, когда они оказались прямо под моим подоконником. – А я-то думал, что вас всех посадили в тюрьму за контрабанду.

– Вот это да! – закричали они, узнав меня. – Да это богомолец Нептуна! Нас и вправду отправили за решетку, но во время осады Порт-Ройала мы перевезли всех жителей города на островок. В благодарность за это нас выпустили на свободу и вернули нам корабль. И, по правде говоря, мы на меньшее и не рассчитывали. Ведь мы заслужили такую награду, правда?

Все остановились под моим окном и стали расспрашивать о моих похождениях, а потом предложили присоединиться к ним.

– Нет, не могу, – отказался я. – Мне пришлось дать честное слово, что я не уйду отсюда.

– Ерунда, оставь эти глупости! – ответили они.

Но я сказал, что, как бы то ни было, мне совершенно не улыбается заниматься контрабандой на берегах Америки, перевозя продукты, четки для индейцев и мелкие товары для колонистов.

– О какой Америке ты говоришь? – возразили они. – Она уже у нас в печенках сидит, твоя гнусная Америка! Стоило нам сюда приехать, как нас сразу заперли в каталажку, вот и вся наша прибыль. Мы возвращаемся в Европу, в Бордо.

При звуке этих слов мои пальцы вцепились в край подоконника. Европа? Вернуться в Европу? Но я вздохнул и сказал вслух:

– Мы с капитаном Бонбоном враги, и я