поле боя с непроизносимым названием Солкехатчи. Вы можете себе такое представить? Этот мерзавец Чикен оказался достаточно умен и понял, что его ополченцы должны сражаться самым подходящим для американской сельвы способом – на манер индейцев. А Цезарь, напротив, удерживал своих воинов в идиотском построении, совершенно чуждом индейцам и их традициям ведения войны. Я уже говорил об этом раньше и просил подчеркнуть эту мысль: Цезарь потерпел поражение – о невиданный парадокс – не потому, что был индейцем, а потому, что захотел стать европейцем.

На протяжении своей долгой жизни я не раз бывал в Америке. И через несколько десятилетий после 1715 года на побережье уже не оставалось и следа какого-либо индейского государства. Угроза наступления ямаси осталась только в памяти людей в виде сказок, которые матери рассказывали своим детям: «Веди себя хорошо, а не то придет Цезарь-ямаси и тебя съест». Цезарь! На этот раз его предсказание не исполнилось: он обещал мне встречу после битвы, а я видел, как вождь ямаси сгинул в туманном водовороте, окруженный врагами. Мне казалось, что самым обидным для него, наверное, стала смерть от удара индейского топора, а не от пули или штыка каролинцев. Да, если бы не племя предателей, каролинцам было бы гораздо труднее одержать победу. В каком-то смысле можно сказать, что индейцы побережья нанесли поражение самим себе.

Впрочем, несмотря на справедливость последнего суждения, предательство «солеваров» было только одной из составляющих ямасийской войны. Меня всегда одолевали сомнения относительно тех событий, и эти мысли не давали мне покоя. Например, атака на одном из флангов, которую задумали мы с Цезарем: если бы она удалась, возможно, мы бы выиграли битву. Моей специальностью было инженерное дело, а не муштра пехоты: если бы в Покоталиго, вместо того чтобы заставлять индейцев вышагивать, подобно гусакам, я бы научил их устраивать заслоны из копий и заточенных жердей против конницы, возможно, нам бы удалось остановить последнюю атаку Чикена. А возможно, после взятия Порт-Ройала мне бы стоило настойчивее уговаривать Цезаря незамедлительно штурмовать Чарльзтаун. Не знаю. Возможно, возможно, возможно. Поверьте, нас, стариков, убивает не старость, а бесконечные мысли о всяких «возможно», которые могли бы изменить наши жизни и жизни других, наших любимых людей. Я видел эту сцену: когда последние ямаси, выжившие после сражения, вошли в Покоталиго, они были похожи на побитых собак, потому что их душам были нанесены более страшные раны, чем их телам. Но не будем об этом.

Как? Что еще я должен рассказать? Например, как я распростился с моей любимой Мауси и с Дедом, которого считал родным сыном?

Так, значит, когда я пытаюсь рассказать с точки зрения индейцев всю историю американской войны со всеми ее сложностями, не скрывая никаких просчетов и несообразностей, что́, оказывается, в первую очередь интересует мою сентиментальную помощницу? Женился ли я в конце концов на индианке и превратились ли мы в счастливую семью! Кажется, тебе даже в голову не могло прийти, что для судеб миллионов людей разгром ямаси стал гораздо более важным событием, чем невозможность моего брака или мое несостоявшееся отцовство.

Ну да ладно, я сдаюсь и уступаю. Да, и по двум причинам: потому, что любая повесть нуждается в эпилоге, и потому, что моей Вальтрауд невозможно сопротивляться: она столь же толста, сколь упряма.

О женщины! О легкомыслие! Зачем кому-то пришло в голову изобретать второе слово, если уже существовало первое?

* * *

Я добрался до Покоталиго одним из последних. Все шли практически сами по себе, а мои ушибленные ноги заставляли меня часто останавливаться и отдыхать. Итак, я наконец добрался до поселка – хромой, грязный и обессиленный. Мауси обняла меня, положила мою руку себе на шею и отвела в свою хижину. Рана Деда уже совсем зажила, но он по-прежнему на меня сердился.

– Если бы ты позволил мне сражаться, – заявил он совершенно уверенно, – мы бы победили.

– Я отправился в бой целым и невредимым, а вернулся хромым, – ответил я. – Если бы ты сражался, хромая, ты бы не вернулся.

Мауси, которая, казалось, сердилась даже больше, чем Дед, вступила в разговор:

– Во всем виноват Цезарь и его безумная идея подражать fordekin.

– Не ругай его, – сказал я. – Цезарь был самым лучшим вождем из всех, которых когда-либо имели ямаси. И мне непонятно ваше безразличие: вам бы следовало почтить его память похоронами, достойными императора.

– А зачем нам устраивать похороны человека, который живее тебя? – спросила Мауси.

Ибо Цезарь собственной персоной сидел неподалеку от входа в свой дом и протирал свое французское ружье. Я не верил своим глазам и, оставив Мауси позади, подошел к нему.

– Позволь тебя спросить, как ты добрался до Покоталиго? – поинтересовался я.

Он даже не удосужился подняться на ноги.

– Точно так же, как ты, – сказал он, не переставая чистить ружье тряпкой. – Стараясь не попасть под пулю или топор.

– Но я видел, как тебя окружали враги!

– Стоял густой туман. – Тут он наконец поднял на меня глаза и добавил: – Я тебя предупреждал, что мы еще увидимся.

Однако, каким бы невозмутимым и малословным он ни казался, даже Цезарь не мог оставаться безучастным после такого поражения. Он повел свой народ на битву и проиграл ее. У ямаси есть традиция не смотреть в глаза людям, которые претерпели унижение; они считают, что взгляды соплеменников обрекают их на еще больший позор, и поэтому довольно долго избегают смотреть им в глаза. Именно так они и поступили с Цезарем. Но поражение при Солкехатчи было таким страшным ударом и затрагивало судьбы стольких людей, что Цезарю пришлось терпеть необычное и жестокое наказание: весь его народ, все, кого он знал и любил в этом мире, отводили взгляды в его присутствии.

Поскольку я родился под другими звездами, сей обычай был мне незнаком, и я оказался единственным человеком, который сопровождал его в этом несчастье. И кроме того, разве имело смысл стоять перед ним и повторять без устали: «Я же тебя предупреждал»? Этим уже занималась Мауси.

Как-то ночью я пришел в гости к Цезарю, и мы вместе напились, напились одни, и напились до чертиков. В конце концов я так нализался, что видел перед собой двух Цезарей или даже трех. А он был так же невозмутим и серьезен, как всегда, и вдруг задал мне вопрос:

– А теперь скажи, как ты собираешься жить?

Я спросил себя, как Цезарю удается так смотреть – его взгляд словно пронизывал собеседника насквозь и уходил куда-то вдаль. Хмель сначала не давал мне понять его вопрос до конца. Моя жизнь? Какое она имела значение?